Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 10:25



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Владимир Бондаренко

Поэзия конца империи

 Думаю, уже смело можно писать о великой поэзии конца великой империи. Смело можно сравнивать поэтическое начало ХХ века и его поэтический финал. Ни подбором имен, ни трагизмом, ни разнообразием стилистических и мировоззренческих школ и направлений конец ХХ века никак не уступает его знаменитому началу. У них были Александр Блок и Сергей Есенин, у нас в завершении столетия — Юрий Кузнецов и Николай Рубцов. У них Анна Ахматова и Марина Цветаева, у нас — Татьяна Глушкова и Белла Ахмадулина. У них Борис Пастернак и Осип Мандельштам, у нас — Иосиф Бродский и Юнна Мориц… Эти ряды можно продолжать и продолжать. Николай Клюев и Николай Тряпкин, Велимир Хлебников и Леонид Губанов, Николай Гумилев и Владимир Соколов… Дети войны, дети 1937 года стали, пожалуй, последним великим поколением русской поэзии. А потом разрыв, который продолжается уже лет тридцать, когда прорываются лишь одиночки (Леонид Губанов или Борис Рыжий), так и не ставшие поколением. Впрочем, то же и в прозе: вслед за "поколением сорокалетних", за "московской школой" семидесятых-восьмидесятых годов уже более двадцати лет — зияющая пустота. Ни на левом, ни на правом фланге не возникло ничего серьезного, равного Владимиру Маканину или Александру Проханову, Владимиру Личутину или Анатолию Киму, Валентину Распутину или Андрею Битову…

Уверен, кто-то добавит в поэтическом ряду Юрия Кублановского, кто-то Игоря Талькова, кто-то Светлану Сырневу. Я не отрицаю — есть отдельные имена, но нет нового прорыва, нового поэтического состояния. Постимперский поэтический кризис явно затянулся.

Когда я пишу о последнем поэтическом поколении конца имперского периода, я беру, в основном, поколение где-то 1934-41 годов рождения, идущее сразу вослед за "шестидесятниками", но резко отказавшееся от их эстрадных принципов, от их неоленинской концепции оттепельного мира. Эти поэты тоже совершенно разные. Что может быть общего, скажут мне, у "ленинградского кружка", формировавшегося вокруг Иосифа Бродского и Евгения Рейна, и у московских поэтов, отнесенных к "тихой лирике": Станислава Куняева, Анатолия Передреева, Владимира Соколова? А я отвечу: одна империя, один грустный финал, одна принадлежность к классической русской культуре. Но к последнему имперскому поколению, к свидетелям и соучастникам её последних шагов я с неизбежностью добавляю и Николая Тряпкина, и Юлию Друнину — поэтов, казалось бы, совсем другого времени, но, тем не менее, ставших поэтическими знаками роковых девяностых годов. Добавляю я и рано погибшего, совсем молодого Бориса Рыжего. Отказавшись от филологических, лингвистических поисков своих сверстников и друзей, он ринулся в поэзию чисто по-русски и сгорел, как яркая бабочка…

Независимо от возраста, места проживания и национальности, все эти поэты последнего рубежа империи по-русски жили, по-русски сжигали себя дотла в поэтическом огне, по-русски предъявляли максималистские требования и к себе, и к эпохе, и к поэзии.

Геннадий Русаков писал:

Прощай, империя. Я выучусь стареть,
Мне хватит кривизны московского ампира.
Но как же я любил твоих оркестров медь!
Как называл тебя: "Моя шестая мира…"

Про ту же самую империю рассуждает и Иосиф Бродский: "…Если выпало в империи родиться, / лучше жить в глухой провинции у моря…" Впрочем, и без имперской семантики, в поэзии почти всех ведущих поэтов этого поколения разбросаны щедро её приметы, даже в перечне городов, легко перечисляемых или упоминаемых как место действия, мы находим и Ригу, и Сухуми, и Ташкент, и Коктебель… Где-то под коркой мозга до сих пор продолжает жить эта имперская вселенная.

В Махинджаури близ Батуми
Она стояла на песке…

             (Б.Ахмадулина)

А разве не имперская вселенная заставляла поэтов тянуться к величию замыслов? Это величие поэтического замысла проявляется и у Николая Рубцова, и у Тимура Зульфикарова, и у Юрия Кузнецова, и у многих других в равной мере.

Странник Иисус Христос ушел с Запада…
Не бродит Он по дорогам и градам Европы сытой…
Только по нынешней разоренной, обделенной
Руси нынче бродит Он.
Тут в дальней деревне забытой, уже
Безымянной можно Живого встретить Его
На сладчайшей дороге-тропке глухой уже святой…
Тут Он еще не покинул землю…
Тут ещё живая творится жизнь Его:
И странствия Его, и Гефсиманский сад,
и Голгофа Его, и Крест Его.
На Западе Он ушел с земли, и потому там
Ждут Второго Пришествия Его.
А на Руси еще бродит Он Живой.
Если хочешь встретить Живого земного
Путника Христа — иди на Русь…

Такой видится имперская Русь конца ХХ века русскому дервишу Тимуру Зульфикарову. Впрочем, о России и её великой и трагической судьбе размышляют практически все поэты. И размышления эти с неизбежностью уводят к легендам и мифам рухнувшей на наших глазах советской цивилизации. Эти мифические видения поэтов возвращают нас как бы в героический период нашей истории, в наши сказания и легенды, откуда и берет начало русская поэзия.

Взбегу на холм и упаду в траву,
И древностью повеет вдруг из дола!
И вдруг картины грозного раздора
Я в этот миг увижу наяву.

Пустынный свет на звездных берегах
И вереницы птиц твоих, Россия.
Затмит на миг
В крови и жемчугах
Тупой башмак скуластого Батыя…

Россия, Русь — куда я ни взгляну…
За все твои страдания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы…

                         (Н.Рубцов)

Это поэтическое поколение на наших глазах само становится поэтическим мифом. И хотя живы еще многие из его заметных лидеров, те же Глеб Горбовский, Станислав Куняев, те же Белла Ахмадулина, Ольга Фокина, но, на мой взгляд, со смертью Юрия Кузнецова в феврале 2004 года поэтический ХХ век в России закончился.

Через дом прошла разрыв-дорога
Купол неба треснул до земли.
На распутье я не вижу Бога.
Славу или пыль метет вдали?

Что хочу от сущего пространства?
Что стою среди его теснин?
Все равно на свете не остаться.
Я пришел и ухожу — один…

                    (Ю.Кузнецов)

Тут и мистика, и одухотворенность, и тревога, то, что сопутствует поэзии трагических титанов, каким, несомненно, был Юрий Кузнецов. Будучи имперскими поэтами, они с неизбежностью принадлежали мировой культуре, даже если мировая культура до сих пор не догадывается об этом. Как писал тот же Кузнецов: "И чужие священные камни, / кроме нас, не оплачет никто…" Французская поэзия Верлена, Бодлера и Рембо пленила не только Леонида Губанова, но и Николая Рубцова, и Глеба Горбовского… Приметы тоски по мировой культуре легко отыскиваются в строках любого из ведущих поэтов поколения.

Но при этом, какая-то безграничная, бескорыстная любовь и тяга к своей стране, к русскому народу, к русской Державе. Тоска по России. Здесь уместно вспомнить и "Народ" Иосифа Бродского, и кимрские стихи Беллы Ахмадулиной, и посвящения Павловскому Посаду Олега Чухонцева. Много самого сокровенного о России написали поэты, условно причисленные к "тихой лирике". Трудно даже кого-то из них выделить.

Владимир Соколов, Анатолий Передреев, Алексей Прасолов, Николай Рубцов…

И я не одинок — я сын большого дома.
И где-то надо мной — а где, не угадать! —
Опять меня зовут так тихо, так знакомо,
Что дай мне, Боже, сил навзрыд не зарыдать.

                                         (Г. Русаков)

Но интуитивно поэты уже предчувствовали скорую трагедию своей Империи. Чувство лирической тревоги никогда не покидало их.

Россия, Русь! Храни себя, храни!
Смотри, опять в леса твои и долы
Со всех сторон нагрянули они
Иных времен татары и монголы…

                          (Н.Рубцов)

Большинство из этих поэтов я хорошо знал и знаю, у кого-то учился, с кем-то частенько спорил, но лучшие их стихи оседали уже навсегда в моей голове. Как мне забыть, к примеру, стихи Татьяны Глушковой, когда она мне первому их читала перед публикацией в газете "День" в октябре 1993 года:

Всё так же своды безмятежно-сини.
Сентябрь. Креста Господня торжество.
Но был весь мир провинцией России,
Теперь она — провинция его…

Татьяна Глушкова в те трагические дни и месяцы 1993 года написала, пожалуй, лучший свой цикл стихов "Всю смерть поправ…", став уже навсегда поэтическим свидетелем кровавого расстрела Дома Советов. И это было её прощание с Империей.

Когда не стало Родины моей,
В ворота ада я тогда стучала:
Возьми меня!.. А только бы восстала
Страна моя из немощи своей.

Может быть, Бог и услышал?! Трагическим ощущением конца великой державы полны последние стихи Николая Тряпкина и Бориса Примерова, Юлии Друниной и Владимира Соколова. Русская культура будет навсегда благодарна этому поэтическому поколению. Они сохранили в своих стихах не только память об исчезнувшей державе, но и волшебство русского языка, сокровенную глубину русской речи, которую не разделить никакими стихотворными формулами постмодернистов.

Я всё еще живу, храня
Звучанье чистой русской речи,
И на прощанье у меня
Назначены с грядущим встречи…

                        (И.Шкляревский)

Настоящая поэзия — это всегда продолжение жизни родного языка, это форма существования и развития языка. В те периоды истории, когда нет сильной национальной поэзии, и язык народа начинает мельчать, тому пример — нынешнее время. Думаю, когда Россия обретет свою Пасху, первым это воскрешение нации из руин заметят поэты, заметят по языку, который вновь расширит сферы своего влияния. Поэты и отметят существование нового мира, новой жизни. Очевидно, эти новые поэты и станут новым поколением. В такие переломные моменты истории поколение определяется не возрастно, а по иным признакам общности. От Николая Тряпкина до Бориса Рыжего — ничего себе — поколение. Но с точки зрения истории, именно это поколение в таком виде отразило кризис, а затем и смерть одной из величайших цивилизаций — советской цивилизации. О трагедии рухнувшей страны говорят и тряпкинские строчки:

Не жалею, друзья, что пора умирать,
А жалею, друзья, что не в силах карать,
Что в дому у меня столько разных свиней,
А в руках у меня ни дубья, ни камней.

Дорогая Отчизна! Бесценная мать!
Не боюсь умереть. Мне пора умирать.
Только пусть не убьет стариковская ржа,
А дозволь умереть от свинца и ножа…

Но эту же трагедию передают последние стихи Юнны Мориц и Татьяны Глушковой (неожиданно сблизились в восприятии, а вернее — в своем неприятии жестокого времени две киевлянки, две поэтических соперницы), об этом же пишет в своем стихотворении "Баня Белова" Анатолий Передреев, а разве не об этом печальные строчки Владимира Соколова:

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек...

И казалось бы, поэт совсем другого поколения, фронтовик Юлия Друнина, в конце своей жизни становится как бы участницей еще одной войны за Россию… и гибнет со словами:

Ухожу, нету сил.
Лишь издали
(Всё ж крещеная!)
помолюсь за таких вот, как вы, —
за избранных
удержать под обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!

По сути, её трагическую гибель позорно замолчали, также как и гибель Бориса Примерова, Вячеслава Кондратьева. Это всё — последние солдаты Империи. Прекрасные лирики, мятежники духа, мечтатели русского Рая. Интересно, что ни шестидесятники, до сих пор обильно печатающиеся, ни постмодернисты девяностых ничего не написали в защиту и оправдание либеральных разрушителей Родины. Если в реальной жизни России патриоты и защитники отечества были отброшены на обочину, то в русской литературе, а особенно в поэзии, конец ХХ века, конец имперского периода по-настоящему зафиксирован, достойно описан имперскими поэтами, которые и ушли один за другим вослед своей потонувшей Атлантиде. А те, что живы, и сегодня продолжают свою высокую битву за Россию. На мой взгляд, настоящее потрясение перенесла от потери своей былой родины такая вроде бы лирическая и сентиментальная поэтесса, как Новелла Матвеева. И пусть от неё отвернулись былые друзья-либералы, она не могла не сказать о их подлости, не могла промолчать…

…Какое странное море! —
Ни белое, ни голубое…
Такое впечатленье,
Что Севастополь сдан без боя.

Неужто лиходеи
От праведной кары закляты?
Такое впечатленье,
Что крепости — подлостью взяты!

Именно они, последние имперские поэты, оставили будущему, как завещание свое, высокую культуру русского слова. Высокую значимость поэтического слова. Поэзия для них — это судьба, и не только их личная судьба, но и судьба России.

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика