Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваСреда, 17.07.2019, 05:49



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы


Римма Казакова

 

  Стихи разных лет

          Часть 4

 
 
 
* * *

Говорю не с горечью, не с болью,
но, презрев наивное вранье:
самой безответною любовью
любим мы отечество свое.

То ли у него нас слишком много...
И не стоит спрашивать так строго,
требовать,
грубить
и теребить?

Может быть, не брошен, не несчастен
каждый, кто к отечеству причастен
долгом и достоинством –
любить...

И пускай оно не отвечает,
нас не замечает,
не венчает...
Ну а мы в просторах долгих лет
понимаем и с плеча не рубим.

Просто любим.
Безответно любим.

Но сама любовь –
и есть ответ.

 
 
 
* * *

В юности мне ставили в вину
что мои стихи – всегда печальные.
Про любовь – как будто про войну,
про ее несчастья изначальные.

И гудел цех мамин меховой,
мол, девчонке было все говорено:
и отец с войны пришел живой,
и своей копейкой трудовой
мать такую дошку ей спроворила!

Я хочу приблизить эту даль.
Странно, неуютно, непонятно:
отчего в стихах моих печаль,
а на юном солнце – что за пятна?

Вспоминаю: кончилась война,
но меня лишь смутно грело это.
Я была привычно голодна,
зла, плаксива, кое-как одета.

Нет в душе к тем ярким временам
громкой благодарности плакатной.
Да, отец вернулся. Но не к нам –
а к своей возлюбленной блокадной.

Нас он мимоходом навестил,
чемодан закинул тряпок, снеди...
И ушел. А мать слегла без сил
и в слезах шептала: "Дети, дети!..”

Ликовал народ: повержен враг!
А для нас был день совсем не сладок.
После всё слепилось кое-как.
Здравый смысл вернул в семью порядок.

Так и жили. Нагрешили? Что ж...
Выправили всё, что наломали.
Если замутила душу ложь,
то повинна в этом я сама ли?

А потом пошло: погром врачей,
смерть вождя, сомнения, загадки...
Всё больней, печальней, горячей
строки в ученической тетрадке.

Сравниваю строчки и грехи
времени послевоенной рубки.
Вчитываюсь в грустные стихи
девочки в каракулевой шубке.

Там так мало детства у детей
и так много горького в народе.
Оттого в стихах с младых ногтей
след печали, беспричинной вроде.

Оттого способность: быть собой
и не врать. И при любом раскладе
просто так, а не чего-то ради –
откликаться на любую боль.

 
 
 
* * *

От макушечки до пят
я пока еще живая.
Но желанья не кипят...
Жить без жажды, не желая,

жить без страсти, все терпя,
не ломая даром копья,
не страдая, не любя, –
будто примеряю гроб я?

Нет! Пробей, последний гром!
К берегам моим остывшим
пригони, прибей паром
с тем, с которым в лад задышим.

Прогреми – до слез из глаз,
пусть потом за всё доспится,
но сейчас
в последний раз
дай прекрасно ошибиться!

 
 
 
* * *

"Не убивай любовь!..” 
                  Из песни

Я думала, что я любовь спасу –
к тому, кого всех преданней любила.
Но, словно залетевшую осу,
испуганно и холодно убила.

Была я с ней сильна,
была слаба,
зависима, как девочка – от взрослых.
Казалось: это – правда и судьба,
а оказалось:
без нее – так просто!

Я подошла к пределу, к рубежу,
когда у сердца больше сил не стало
всё, чем давно живу я и дышу,
день ото дня вымаливать устало.

Кто объяснит:
в чем – тайна,
в чем – секрет,
что ни в глазах, ни в мимолетной фразе
ответного тепла и света нет,
что счастья нет,
что нет обратной связи?

Как правоту свою перенесу,
как пережить смогу,
что разлюбила,
что, может быть, –
пчелу,
а не осу
в своем слепом отчаянье
убила?!

Переживу.
Жить буду без любви.
Как без любви? –
в гармонии со всеми...

...Вот только руки у меня в крови,
отмоют этот грех вода и время.

 
 
 
* * *

Были в детстве счастливые сказки,
уносили они, как салазки,
по снегам, по лугам и по снегу –
и дарили отвагу и негу.

Надоело мне верить политикам,
надоело быть винтиком, нытиком,
надоели бездарные встряски,
возвращаюсь в забытые сказки!

И иду я не в Кремль, а к соседу,
непростую веду с ним беседу...
И, решив, что ответ не отыщем,
подаю неимущим и нищим.

Все окрашено в добрую краску,
все похоже на детскую сказку.
Н никто запретить мне не в силах –
поступать, словно в сказках красивых.

Что в душе моей – то и наружу.
Так живу, – без тоски и опаски,
ибо знаю: и лажу, и стужу
побеждают счастливые сказки.

 
 
 
САМОАНАЛИЗ

Я по прошлому сужу,
что грядущее сокрыто...
А сегодня я сижу
у разбитого корыта.

Кто же, кто его разбил?
Как ни странно, как ни тошно,
тот, кто вроде бы любил
и во все вникал дотошно.

Это трудно позабыть...
А когда чужими стали,
лучше всех он знал, как бить,
как ломать, он знал в деталях.

И друзья мои внесли
тоже лепту неплохую:
раскрошили, разнесли –
и открыто, и втихую.

Растащили закрома...
И как будто подрядилась,
и сама я, и сама
над корытом потрудилась.

Но не век же слезы лить:
что сломалось – то сломалось.
Без конца себя пилить –
не поможешь и на малость!

Лучше в муках и с трудом,
но упрямо, неустанно
помаленьку строить дом,
где взамен корыта – ванна.

И однажды, нежась в ней,
незлобливо и открыто
вспомнить в буднях новых дней
про разбитое корыто...

Не стараюсь, не спешу.
Быть хочу сама собою.
Может, все же и решу –
как с разбитой быть судьбою.

Все оплачу, всех прощу,
потому что так любила,
что по-прежнему грущу
обо всем, что раньше было!

Помолчу. Себя пойму.
В конструктивном, трезвом духе
покаянно перейму
опыт пушкинской старухи.

Я богата – и бедна,
я отпета – и отмыта.
Я спокойна. Я одна
у разбитого корыта.

 
 

* * *

Все вырастает, что посеяно:
и каждый всход, и жизнь моя.
Весенний глянец крымской зелени
напомнил мне, откуда я.

И если вдуматься внимательно, —
пусть жизнь трудна, и мир жесток, —
но я еще в утробе матери
была тот глянцевый листок.

Как в срок из плотной почки выпихнула
вечно слепящие листки,
я родилась, из мамки выпорхнула
и выставила кулачки.

И вот поныне в зоне риска я
и в этой стойке боевой.
И — веточка над головой,
колюче-ласковая,
крымская.


 
 
* * *

Годы, годы!
Вы прошли?
Ну а может, вы настали?
Неужели соловьи
оттомили, отсвистали?

Отблистало столько дней,
но во всем, что мне осталось,
все счастливей, все больней
я люблю любую малость.

Мне что — холод, что — жара,
что — гулянка, что — работа...
Помирать уже пора,
а рожать детей охота!

Ах, не ставьте мне в вину
грех прекрасного разлада!
Повернуло на весну!
Ну а может, так и надо?..

1987


 
 
* * *

Мать меня зовет под утро: "Мама!”
Я не мама, я ей только дочь.
Я ничем ей не могу помочь.
Это время счет ведет упрямо.
Это жизнь уходит в небеса,
ставится единственная точка…
А когда она на полчаса
вдруг в себя придет — прошепчет: "Дочка…”
Вечность обнимает нас в покое,
что-то обещает мне и ей
и качает твердою рукою
колыбельку матери моей…

1991

 
 
 
Письмо сыну,
проходящему срочную службу в армии

Все, любимый мой сынок, —
так как в это сердце верит.
Что для тех — венец, венок,
для других — всего лишь веник.

Ты, коль взять все толком в толк, —
воду в ступе что толочь нам? —
выполняешь честный долг,
а иной — в долгу бессрочном.

Ты в мундир солдатский вжат,
я своей вселенной сжата…
У тебя есть свой сержант!
У меня вот нет сержанта.

У тебя — не голубок,
ну а все-таки — начальство.
У меня — один лишь Бог,
И снисходит он не часто…

Надо только понимать,
чем мы счастливы на свете,
У тебя есть все же мать!
У меня — одни лишь дети.

Но, как выигранный бой, —
нашей общею судьбою:
у тебя есть мы с тобой,
у меня есть мы с тобою!


 
 
* * *

Линия жизни, бороздка
намертво вбита в ладонь.
Как я устала бороться!
Боже, откуда берется
этот задор молодой?!

Высохли Божьи чернила,
и не стереть нипочем
то, что судьба начертила,
что лишь смиренно прочтем.

Радостно, странно, ужасно
верить, по бритве скользя!
Как я устала сражаться!
А не сражаться нельзя.

 
 
 
* * *

… И вот я в зале бизнес-центра.
Все так богато и бесценно
на фоне бедных россиян.

Скорей всего – не помудрела,
всех тайн глубинных не узрела,
но с удовольствием смотрела
кино
из жизни марсиан.

 
 
 
* * *

Молодая гладкая кобылка
к нам из фитнес-клуба прибрела
и вещала ласково и пылко
про свои победные дела.

Рада я ее победам тоже,
и раздрая между нами нет…
Только мы – по гривам и по коже –
из конюшен разных
и планет!

 
 
 
* * *

Жизнь опять становится пустой.
Утешаюсь тем же примитивом:
"Мы не навсегда, мы – на постой…" –
стало убеждающим мотивом.

Жизнь на удивление пуста.
А ведь всеми красками светилась!
Это здесь. А где-то там – не та,
будь на то, конечно, Божья милость.

Там мы все расставим по местам,
все ошибки прошлые итожа.
Но понять бы: где же это – "там"?
Может, здесь и там – одно и то же?

Может быть, и эти мы – и те,
и тогда, должно быть, все едино…
В душной тесноте и в пустоте
только быть собой необходимо.

И, еще до Страшного Суда,
вдруг открыть в согласии с судьбою:
"Мы – не на постой, мы навсегда!"
и заполнить пустоту собою.


 
 
 
* * *

… И поняла я
в непривычной праздности,
бесповоротно,
зло,
до слез из глаз:
дни будут состоять из мелких радостей,
ну а большие –
больше не про нас.

Как на войне –
в обидной непригодности
того, чья плоть бессильна и больна,
не пристегнуть мне бесполезной гордости
к размытому понятию:
страна.

А уж гордиться,
хоть какой,
зарплатою,
обилием бутылок и ветчин
и аккуратной на душе заплатою,
приличной и смиренной, –
нет причин.

Смятенны чувства,
но логична логика.
Она поможет одолеть беду.
И Шарика себе,
а может, Бобика
я по ее наводке заведу.

И, что бы там под ухом ни трезвонили,
забуду о призванье и судьбе.

… Пока мне долг
работника и воина
жестоко не напомнит о себе.

 
 
 
АМЕРИКА. ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, КОТОРЫЕ…

Мне б написать, пока не позабыла,
в подробностях про эти десять дней.
Не пишется.
А столько, столько было!
Но сами факты, видимо, сильней.

(Вот так, когда один российский парень –
дотоле, разве, с близкими знаком, –
когда в полет отправился Гагарин,
стихи об этом были пустяком.)

…Начну с мостов.
Шикарный несказанно,
веселый, как живое существо,
плыл над Нью-Йорком
нежный Верразано,
а рядом и вдали –
того же сана –
различные подобия его.

Мосты, мосты!
А если, в самом деле,
пора забыть о поиске врага,
поверив в то, что, наконец, сумели
вы нас соединить, как берега?!

Договоримся, город:
мы – не судьи,
скорей,
любой – любим, а не судим.
Под небом жизни мы –
всего лишь люди.
И все на бочке с порохом сидим.

Мой теплый взгляд –
не ложь и не усталость,
хоть жизнь и утомительно текла.
Но потому, что мне с лихвой досталось,
тебе осталась толика тепла.

Давай не по-английски, не по-русски –
безмолвно позабудем о былом,
хлебнем из океана без закуски
и тихо обменяемся теплом.
Оно пойдет на пользу в каждом стане,
и мы с тобой делились им не зря.
Настанет ночь,
и холоднее станет:
ведь все-таки вращается земля.

Ты ночью – как молитва, как "Осанна!",
благословенье, восхищенье, спор.
…В пространстве растворится Верразано,
и весь Нью-Йорк,
и весь земной простор.
12.01.2006

 
 
 
* * *

Как завишу я от слов,
от кирпичиков звучащих,
птиц, поющих в гулких чащах, –
этих властных слов-основ.

Слушаю, глаза закрыв,
и смеются в каждой строчке
слов горячих уголёчки,
ладятся в цепочки рифм.

Я листаю словари,
я к словам любовь питаю,
я молю их и пытаю –
то извне, то изнутри.

К разным разностям глухи,
из неведомого мира,
где душе диктует лира,
появляются стихи.

Из моих смятенных снов,
из долин и далей звездных
мне звучит, светло и грозно,
тайный колокольчик слов…

 
 
 
ПОПЫТКА ДИАГНОЗА

Все пойму на выдохе и вдохе
и пойду с другими заодно
мимо жизни, около эпохи –
ибо нам вмешаться не дано.

Не умру от голода и жажды,
что-нибудь и мне перепадет…
И с эпохой разминусь однажды:
я пройду –
или она пройдет.

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика