Главная
 
Библиотека поэзии СнегирёваЧетверг, 18.08.2022, 05:36



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Вера Полозкова
 

Непоэмание

 

Бабьелетнее



«А где я? Я дома, в коме, зиме и яме…»

А где я? Я дома, в коме, зиме и яме.
Мурлыкаю в ванной медленно Only you,
Пишу себе планы, тут же на них плюю;
А кожа сидит на креме как на клею
И, если не мазать, сходит с тебя слоями.

А он где? Никто не знает; по веществу ведь
Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.
Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,
Пусть он устаёт от женщин и от жары, –
Его, по большому счёту, не существует.

Ведь, собственно, проходимцы тем и бесценны.
Он снится мне между часом и десятью;
Хохочет с биллбордов; лезет ко мне в статью.
Таджики – как саундтрек к моему нытью –
В соседней квартире гулко ломают стены.

Такая болезнь хоть раз, но бывает с каждым:
Я думала: я забыла сказать о важном,
Я вывернусь, я сбегу, полечу в багажном,
Туда же, всё с той же бирочкой на руке.
Я думала: я ворвусь и скажу: porque?!..

Но Вечный грустит над очередью к реке,
В которую никого не пускает дважды.

Ночь с 18 на 19 февраля 2005 года 


«И триединый святой спецназ…»

И триединый святой спецназ
Подпевает мне, чуть фальшивя.

Все, что не убивает нас,
Просто делает
Нас
Большими.

10 марта 2005 года 


Журфак

Три родинки как Бермудский архипелаг.
Четыре кольца взамен одного кастета.
А выглянешь из окна университета –
Всё башенки, купола и трёхцветный флаг.

Михайло похож на шейха в тени чинар.
Подруга пьёт чай под лестницей, поджидая
Родного короткостриженного джедая,
С которым пойдёт прогуливать семинар.

Речь пряна и альма матерна – по уму.
Покурят – и по редакциям: сеять смуту
В людских головах. Заглядываешь – в минуту
Друзья тебя топят в едком густом дыму.

Моргать – мерить кадры веками: вот, смотри.
Улыбкой пугать как вспышкой; жить просто ради
Момента, когда зажгутся на балюстраде
Магические, как в Хогвартсе, фонари.

Ты лёгкими врос: пыль, кофе, табак и мел,
Парфюмы – как маячки, как густой в ночи след
Фарного света; если тебя отчислят,
Ты сдохнешь, как кит, что выбросился на мель.

26 марта 2005 года 


Песня ваганта

Звёзд рассыпанная сотня –
Сеть у месяца на спице.
Ночь прекрасна. Мне сегодня
Страшно хочется напиться.

Жизнь докучливая сводня,
Но изрядная тупица:
Выпить не с кем. Но сегодня
Я планирую напиться.

Сыр и, если вам угодней,
Остывающая пицца.
Если вы вагант – сегодня
Вам предписано напиться.

Ночь безмолвная субботня.
По карнизу ходит птица.
– Отче, я один сегодня.
Ты мне можешь пригодиться.

Мне нужна Твоя Господня
Всемогущая десница.
Ты устал. Тебе сегодня
Тоже следует напиться.

Ночь с 31 марта на 1 апреля 2005 года 


Тринадцать строф

От богатых господ
Золотыми гостиными
Уношу тебя под
Ногтевыми пластинами,

За подкладкой – как гаш,
Мысли взглядами робкими
Отсылая в багаж
Черепными коробками;

Мимо тех, кому лжём,
Шефу, маме ли, Кате ли –
Перочинным ножом
Сквозь металлоискатели,

Из-под острых ресниц
Глядя, будто бы клад ища –
Мимо старых гробниц
Или нового кладбища;

От срывающих куш –
Или рвущихся в дебри те –
Мимо грязных кликуш
И холёных селебрити,

Что галдят ни о чём –
Каблучищами гордыми,
Льдом, песком, кирпичом,
Мостовыми, биллбордами,

Уношу, словно ком
Снежный – в горле – не выстою –
Как дитя под платком
Уносила Пречистая;

Вместо пуль и камней,
Сквозь сердечную выжженность,
Мимо тех, кто умней,
Или, может быть, выше нас,

Волочу, как босяк
Ногу тащит опухшую.
Мимо тех, кто иссяк,
Или тех, кого слушаю,

Посекундно платя –
Обещая, что в пыль сотру.
Уношу, словно стяг,
Что полощется по ветру –

Во весь дух. Во всю прыть –
Как горючее кровь ещё –
Уношу, чтоб зарыть,
Утопить, как сокровище,

И доверить воде
Бескорыстно, по вдовьему:
Чтоб на Страшном суде
Бросить в чашу весов Ему.

В банк? Проценты с него?
Чтобы я – да тетрадь вела?..
Отче, я ничего,
Ничего не потратила.

9 апреля 2005 года 


«Первой истошной паникой по утрам…»

Пройду, любовищу мою волоча.
В какой ночи,
бредовой,
недужной,
Какими Голиафами я зачат –
Такой большой
И такой ненужный?

В. Маяковский, 1916

Первой истошной паникой по утрам –
Как себя вынести,
Выместить, вымести;
Гениям чувство кем то любимости –
Даже вот Богом при входе в храм –
Дорого: смерть за грамм.

Впрочем, любая доза для нас горька
Ломками острыми;
Странное чувство рождённых монстрами:
Если не душит собственная строка –
Изредка доживаем до сорока.

Загнанно дышим; из пузырька драже
Сыплем в ладонь, от ужаса обессилев.
Лучший поэт из нынешних – Саш Васильев,
И тому тридцать шесть уже.

Впрочем, мы знаем каждый про свой черёд –
Кому из верности
Нас через дверь нести;
Общее чувство несоразмерности –
Даже с Богом, который врёт –
Ад, данный наперёд:

Мощь то близкого не спасла б,
Тенью хоть стань его.
Нету смертельнее чувства титаньего,
Тяжелей исполинских лап –
Хоть ты раним и слаб.

Масть Кинг Конгова; дыбом шерсть.
Что нам до Оскара,
Мы – счёт веков с кого;
До Владимира Маяковского
Мне – всего сантиметров шесть.

Царь? Так живи один, не калечь ребят.
Негде? Так ты прописан то сразу в вечность.

Вот удивится тот, кто отправит в печь нас:
Памятники! Смеются! И не горят!..

Ночь с 18 на 19 апреля 2005 года 


Ромул и Рем

Я была Ромулом, ты был Ремом.
Перемигнулись, создали Рим.
Потом столкнула тебя в кювет.
Привет.
Я пахну тональным кремом.
Ты разведён со своим гаремом.
Мы вяло, медленно говорим.

Кто сюзереном был, кто вассалом?
Прошло как минимум пару эр.
Друг другу, в общем, давно не снимся.
Лоснимся.
Статусом.
Кожным салом.
Ты пьёшь Варштайнер, я пью пуэр.

Цивилизацию в сталь одело
И хром – докуда хватает глаз.
И, губы для поцелуя скомкав,
Мы не найдём тут родных обломков.
Я плохо помню, как было дело –
Прочти учебник за пятый класс.

И, кстати, в целости самовластье.
Там пара наших с тобой имён.
Ты был мне – истинный царь и бог.
Но стены Рима сжевал грибок,
А впрочем, кажется, увлеклась я
Усталым трёпом в конце времен.

Потомки высекли нас. В граните.
Тысячелетьям дано на чай.
Мы – как Джим Моррисон и Сед Вишез.
Я выковыриваю, скривившись,
Посредством нити
В зубах завязнувшее «прощай».

Ночь с 4 на 5 мая 2005 года 


Благовест

В этой мгле ничего кромешного нет –
Лишь подлей в неё молока.
В чашке неба Господь размешивает
Капучинные облака.

В этом мае у женщин вечером
Поиск: чьё ж это я ребро?
Я питаюсь копчёным чечилом.
Сыр – и белое серебро.

Этот город асфальтом влагу ест
Будто кожей. А впереди
Тётя встала послушать благовест,
Что грохочет в моей груди.

Ночь с 14 на 15 мая 2005 года 


«Лето в городе, пыль столбом…»

Лето в городе, пыль столбом.
Надо денег бы и грозу бы.
Дни – как атомные грибы:
Сил, накопленных для борьбы,
Хватит, чтобы почистить зубы,
В стену ванной уткнувшись лбом.

Порастеряны прыть и стать.
Пахнет зноем и свежим дёрном,
Как за Крымским за перешейком.
Мозг бессонницу тянет шейком –
И о бритве как о снотворном
Начинаешь почти мечтать.

Как ты думаешь, не пора ль?
Столько мучились, столько врали.
Память вспухла уже, как вата –
Или, может быть, рановато?
Ты, наверное, ждёшь морали.
Но какая уж тут мораль.

29 мая 2005 года 


«Что то клинит в одной из схем…»

Что то клинит в одной из схем.
Происходит программный сбой.
И не хочется жить ни с кем,
И в особенности с собой.

Просто срезать у пяток тень.
Притяжение превозмочь.
После – будет всё время день.
Или лучше всё время ночь.


* * *

Больно и связкам, и челюстным суставам:
– Не приходи ко мне со своим уставом,
Не приноси продуктов, проблем и денег –
Да, мама, я, наверное, неврастеник,
Эгоцентрист и злая лесная нежить –
Только не надо холить меня и нежить,
Плакать и благодарности ждать годами –
Быть искрящими проводами,
В руки врезавшимися туго.
Мы хорошие, да – но мы
Детонируем друг от друга,
Как две Черные Фатимы.

– Я пойду тогда. – Ну пока что ль.
И в подъезде через момент
Еёкаторжный грянет кашель
Как единственный аргумент.


* * *

О, швыряемся так неловко мы –
– Заработаю я! Найду! –
Всеми жалкими сторублёвками,
Что одолжены на еду,
Всеми крошечными заначками,
Что со вздохом отдал сосед –
Потому что зачем иначе мы
Вообще рождены на свет,

Потому что мы золочёная,
Но трущобная молодёжь.
Потому что мы все учёные
И большие поэты сплошь.

Пропадёшь,
Коли попадёшь в неё –
Ведь она у нас ещё та –
Наша вечная, безнадёжная,
Неизбывная нищета.


* * *

Уж лучше думать, что ты злодей,
Чем знать, что ты заурядней пня.
Я перестала любить людей, –
И люди стали любить меня.

Вот странно – в драной ходи джинсе
И рявкай в трубку, как на котят –
И о тебе сразу вспомнят все,
И тут же все тебя захотят.

Ты независим и горд, как слон –
Пройдёт по телу приятный зуд.
Гиены верят, что ты силён –
А после горло перегрызут.


* * *

Я совсем не давлю на жалость –
Само нажалось.
Половодьем накрыло веки, не удержалось.
Я большая большая куча своих пожалуйст –
Подожгу их и маяком освещу пути.

Так уютнее – будто с козырем в рукаве.
С тополиной опухолью в листве;
– Я остаюсь летовать в Москве.
– Значит, лети.
Лети.

17 июня 2005 года 


Сливы

Ты умело сбиваешь спесь –
Но я справлюсь, куда деваться;
Ночью хочется напиваться,
Утром хочется быть не здесь.

Свален в кучу и гнил на треть,
Мир подобен бесхозным сливам;
Чтобы сделать Тебя счастливым,
Нужно вовремя умереть.

Оступиться, шагая по
Нерву – hey, am I really gonna
Die? – не освобождать вагона,
Когда поезд пойдёт в депо.

В землю падаль педалью вжать,
Чтоб не радовалась гиенья
Свора пакостная; гниенья
Коллективного избежать.

И другим, кто упруг и свеж,
Объяснить все как можно чётче;
Я уже поспеваю, Отче.
Забери меня в рай и съешь.

Ночь с 25 на 26 июня 2005 года 


Маленький рок н ролл

                        P. S.

И не то чтоб прямо играла кровь
Или в пальцах затвердевал свинец,
Но она дугой выгибает бровь
И смеётся, как сорванец.

Да ещё умна, как Гертруда Стайн,
И поётся джазом, как этот стих.
Но у нас не будет с ней общих тайн –
Мы останемся при своих.

Я устану пить и возьмусь за ум,
Университет и карьерный рост,
И мой голос в трубке, зевая к двум,
Будет с нею игрив и прост.

Ведь прозрачен взор её, как коньяк,
И приветлив, словно гранатомёт, –
Так что если что то пойдёт не так,
То она, боюсь, не поймёт.

Да, её черты выражают блюз
Или босса нову, когда пьяна;
Если я случайно в неё влюблюсь –
Это будет моя вина.

Я боюсь совсем не успеть того,
Что имеет вес и оставит след,
А она прожектором ПВО
Излучает упрямый свет.

Этот свет никак не даёт уснуть,
Не даёт себя оправдать ни в чем,
Но зато он целится прямо в суть
Кареглазым своим лучом.

Ночь 28–29 июня 2005 года 


Disk World

Мир это диск, как некогда Терри Пратчетт
Верно подметил; в трещинах и пиратский.
Каждую ночь приходится упираться
В то, что вино не лечит, а мама плачет,
Секс ничего не значит, а босс тупит;
И под конец мыслительных операций
Думать: за что же, братцы? – и жать repeat.

Утро по швам, как куртку, распорет веки,
Сунет под воду, чтобы ты был свежее;
Мы производим строки, совсем как греки,
Но в двадцать первом треке – у самых шей
Время клубится, жарким песком рыжея,
Плюс ко всему, никто не видал Диджея,
И неизвестно, есть ли вообще Диджей.

И мы мстительны, как Монтекки,
И смеёмся почти садистски –
А ведь где то другие деки.
И стоят в них другие диски.

Там ладони зеркально гладки –
Все живут только настоящим,
Там любовь продают в палатке
По четыре копейки ящик;
Солнце прячет живот под полог
Океана – и всходит снова;
Пляж безлюден, и вечер долог,
Льётся тихая босса нова,
И прибой обнимает ноги,
Как весёлый щенок цунами,
И под лёгкими нет тревоги,
И никто не следит за нами;

Просто пена щекочет пятки,
И играют в бильярд словами,
В такт покачивают мулатки
Облакастыми головами;
Эта музыка не калечит,
Болевой вызывая шок –
Она легче –
Её на плечи
И несёшь за собой, как шёлк.

Мы же бежим, белки закатив, как белки,
Кутаемся в родной пессимизм и косность;
Воздух без пыли, копоти и побелки
Бьёт под ребро как финка и жжёт нутро.

…Новое утро смотрит на нас, раскосых,
Солнечной пятернёй тонет в наших космах
И из дверей роняет в открытый космос,
Если пойти тебя провожать к метро.

25 июля 2005 года 


«В освещении лунном мутненьком…»

В освещении лунном мутненьком,
Проникающем сквозь окно,
Небольшим орбитальным спутником
Бог снимает про нас кино.

Из Его кружевного вымысла
Получился сплошной макабр.

Я такая большая выросла,
Что едва помещаюсь в кадр.

Ночь 28–29 июля 2005 года 


«Доктор, как хорошо, что Вы появились…»

Доктор, как хорошо, что Вы появились.
Доктор, а я волнуюсь, куда ж Вы делись.
Доктор, такое чувство, что кто то вылез
И по лицу сползает из слёзных желёз.

Доктор, как Вы живёте, как Ваши дети?
Крепко ли спите, сильно ли устаёте?
Кресло тут в кабинете, Господь свидетель,
Прямо такое точно, как в самолёте.

Доктор, тут к Вам приходят все словно к Будде.
Доктор, у Вас в газете – всё на иврите?

Доктор, прошу Вас, просто со мной побудьте.
Просто со мной немножко поговорите.


* * *

Что меня беспокоит? На ка вот:
Я хочу, чтоб на Рождество
Сделал Бог меня одинаковой,
Чтоб не чувствовать ничего.

Острый локоть –
В грудную мякоть:
Чтоб не ёкать
И чтоб не плакать;
Чтоб не сохнуть
И чтоб не вякать –
Чтобы охнуть
И рухнуть в слякоть.


* * *

Лечь, лопатки впечатать в дно
И закутаться в ил, древнея.
Вот тогда станет все равно.
А со временем – все равнее.


* * *

Что молчите, не отвечая мне?
И качаете головой?
Может, чая мне? от отчаянья?
С трын травой?

У меня, может, побываете?
Перейдем на другой тариф мы?
Запретите слагать слова эти
В эти рифмы?

Приласкаете? Отругаете?
Может, сразу удочерите?
Доктор, что Вы мне предлагаете?
Говорите!

В дверь толкнёшься на нервной почве к Вам –
Руки свяжут, как два ремня!..
Что Вы пишете птичьим почерком?
Вы выписываете меня?.. 

Ночь 13–14 августа 2005 года 


Игры

Ну давай, давай, поиграй со мной в это снова.
Чтобы сладко, потом бессильно, потом хреново;
Чтобы – как же, я не хотел ничего дурного;
Чтоб рычаг, чтобы три семёрки – и звон монет.

Ну давай, давай, заводи меня, трогай, двигай;
Делай форвардом, дамкой, козырем, высшей лигой;
Я на старте, я пахну свежей раскрытой книгой;
Ставки сделаны, господа, ставок больше нет.

Раз охотник – ищи овцу, как у Мураками;
Кулаками – бумага, ножницы или камень –
Провоцируй, блефуй, пытай меня не звонками;
Позвонками моими перебирай в горсти.

Раз ты вода – так догони меня и осаль, но
Эй, без сальностей! – пусть потери и колоссальны,
Мы, игрушечные солдаты, универсальны.
Пока не умираем, выхрипев «отпусти».

Пока нет на экране баллов, рекордов, блёсток;
Пока взгляд твой мне жарит спину, лазурен, жёсток;
Пока ты мое сердце держишь в руке, как джойстик,
Пока ты никого на смену не присмотрел;

Фишка; пешечка партизан; были мы лихими,
Стали тихими; привыкать к добровольной схиме
И ладони, глаза и ружья держать сухими;
От Е2–Е4 в сторону шаг – расстрел.

Я твой меч; или автомат; дулом в тёплый бок –
Как губами; я твой прицел; я иду по краю,
Как сапёр, проверяю кожей дорогу к раю
На руке у тебя – и если я проиграю,
То тебя самого в коробку уложит – Бог.

27 августа 2005 года 


«Просыпаешься – а в груди горячо и густо…»

Просыпаешься – а в груди горячо и густо.
Всё как прежде – но вот внутри раскалённый воск.
И из каждой розетки снова бежит искусство –
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.

Ты становишься будто с дом: чуешь каждый атом,
Дышишь тысячью лёгких; в поры пускаешь свет.
И когда я привыкну, чёрт? Но к ручным гранатам –
Почему то не возникает иммунитет.

Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище;
Стиснешь руку – а под венец или под конвой, –
Разве важно? Граната служит приправой к пище –
Ты простой механизм себя ощущать живой.


* * *

И родинки, что стоят, как проба,
На этой шее, и соус чили –
Опять придётся любить до гроба.

А по другому нас не учили.


* * *

Я твой щен: я скулю, я тычусь в плечо незряче,
Рвусь на звук поцелуя, тембр – что мглы бездонней;
Я твой глупый пингвин – я робко прячу
Своё тело в утёсах тёплых твоих ладоней;

Я картограф твой: глаз – Атлантикой, скулу – степью,
А затылок – полярным кругом: там льды; that’s it.
Я ученый: мне инфицировали бестебье. Тебядефицит.

Ты встаёшь рыбной костью в горле моём – мол, вот он я.
Рвёшь сетчатку мне – как брусчатку молотит взвод.
И – надцатого мартобря – я опять животное,
Кем то подло раненное в живот.

Ночь с 17 на 18 сентября 2005 года 


Пятиэтажка

Да, я дом теперь, пожилая пятиэтажка.
Пыль, панельные перекрытия, провода.
Ты не хочешь здесь жить, и мне иногда так тяжко,
Что из круглой трубы по стенам течёт вода.

Дождь вчера налетел – прорвался и вдруг потёк на
Губы старых балконов; бил в водосточный нос.
Я всё жду тебя, на дорогу таращу окна,
Вот, и кровь в батареях стынет; и снится снос.


* * *

Мальчик мой, как ты, сколько минуло чисел?
Вуза не бросил? Скорости не превысил?
Хватит наличных денег, машинных масел?
Шторы развесил? Волосы перекрасил?
Мальчик мой, что с тобой, почему не весел?
Свет моей жизни, жар моих бедных чресел!
Бросил! – меня тут мучают скрипом кресел,
Сверлят, ломают; негде нажать cancel;
В связке ключей ты душу мою носил –
И не вернул; и всё; не осталось сил.


* * *

Выйдешь, куртку закинешь на спину и уйдёшь.
И отключится всё, и повылетают пробки.
И останется грохотать в черепной коробке
Жестяной барабан стиральный машины “Бош”:

Он ворочает мысли скомканные – всё те,
Что обычно; с садистской тщательностью немецкой.
И тревога, как пульс, вибрирует в животе –
Бесконечной неоткрываемой эсэмэской.

20 сентября 2005 года 


Бабьелетнее

Октябрь таков, что хочется лечь звездой
Трамваю на круп, пока контролёр за мздой
Крадётся; сражён твоей верховой ездой,
Бог скалится самолётною бороздой.

Октябрь таков, что самба звенит в ушах,
И нет ни гроша, хоть счастье и не в грошах.
Лежишь себе на трамвае и шепчешь – ах,
Бог, видишь, я еду в город, как падишах!


* * *

Как у него дела? Сочиняешь повод
И набираешь номер; не так давно вот
Встретились, покатались, поулыбались.
Просто забудь о том, что из пальца в палец
Льется чугун при мысли о нем – и стынет;
Нет ничего: ни дрожи, ни темноты нет
Перед глазами; смейся, смотри на город,
Взглядом не тычься в шею – ключицы – ворот,
Губы – ухмылку – лунки ногтей – ресницы –
Это потом коснётся, потом приснится;
Двигайся, говори; будет тихо ёкать
Пульс где то там, где держишь его под локоть;
Пой; провоцируй; метко остри – но добро.
Слушай, как сердце перерастает рёбра,
Тестом срывает крышки, течёт в груди,
Если обнять. Пора уже, всё, иди.
И вот потом – отхлынуло, завершилось,
Кожа приобретает былой оттенок –
Знай: им ты проверяешь себя на вшивость.
Жизнеспособность. Крепость сердечных стенок.
Ты им себя вытёсываешь, как резчик:
Делаешь совершеннее, тоньше, резче;
Он твой пропеллер, двигатель – или дрожжи,
Вот потому и нету его дороже;
С ним ты живая женщина, а не голем;
Плачь теперь, заливай его алкоголем,
Бейся, болей, стихами рви – жаркий лоб же,
Ты ведь из глины, он – твой горячий обжиг;
Кайся, лечи ошпаренное нутро.
Чтобы потом – спокойная, как ведро, –
«Здравствуй, я здесь, я жду тебя у метро».


* * *

Схватить этот мир, взболтать, заглотать винтом,
Почувствовать, как лавина втекает ртом, –
Ликующая, осенняя, огневая;

Октябрь таков – спасибо ему на том –
А Тот, Кто уже придумал мое «потом», –
Коснулся щекой спины моего трамвая.

Ночь с 4 на 5 октября 2005 года 


Проебол

Вера любит корчить буку,
Деньги, листья пожелтей,
Вера любит пить самбуку,
Целоваться и детей,
Вера любит спать подольше,
Любит локти класть на стол,
Но всего на свете больше
Вера любит проебол.

Предлагали Вере с жаром
Политическим пиаром
Заниматься, как назло –
За безумное бабло.
Только дело не пошло –
Стало Вере западло.

Предлагали Вере песен
Написать, и даже арий,
Заказали ей сценарий,
Перед нею разостлав
Горизонты, много глав
Для романа попросили –
Прямо бросились стремглав,
Льстили, в офис пригласили –
Вера говорит «Всё в силе!»
И живёт себе, как граф,
Дрыхнет сутками, не парясь,
Не ударив пальцем палец.

Перспективы роста – хлеще!
Встречу, сессию, тетрадь –
Удивительные вещи
Вера может проебать!

Вера локти искусала
И утратила покой.
Ведь сама она не знала,
Что талантище такой.

Прямо вот души не чает
В Вере мыслящий народ:
Все, что ей ни поручают –
Непременно проёбет!

С блеском, хоть и молодая
И здоровая вполне,
Тихо, не надоедая
Ни подругам, ни родне!

Трав не курит, водк не глушит,
Исполнительная клуша
Белым днём, одной ногой –
Все проёбывает лучше,
Чем специалист какой!

Вере голодно и голо.
Что обиднее всего:
Вера кроме проебола
Не умеет ничего.

В локоть уронивши нос,
Плачет Вера виртуоз.

«Вот какое я говно!» –
Думает она давно
Дома, в парке и в кино.

Раз заходит к Вере в сквер
Юный Костя пионер
И так молвит нежно:
– Вер, –
Ей рукавчик теребя,
– Не грусти, убей себя.

Хочешь, я достану, Вер,
Смит и вессон револьвер?
Хочешь вот, верёвки эти?
Или мыло? Или нож?
А не то ведь всё на свете
Всё на свете
Проебёшь!

14 октября 2005 года 


Бабочкино

Я обещала курить к октябрю – и вот
Ночь мокрым носом тычется мне в живот,
Смотрит глазами, влажными от огней,
Джаз сигаретным дымом струится в ней,
И всё дожить не чаешь – а чёрта с два:
Где то в апреле только вздремнёшь едва –
Осень.
И ты в ней – как никогда, жива.

Где то в апреле выдохнешься, устанешь,
Снимешь тебя, сдерёшь, через плечи стянешь,
Скомкаешь в угол – а к октябрю опять:
Кроме тебя и нечего надевать.

Мысли уйдут под стёкла и станут вновь
Бабочками, наколотыми на бровь
Вскинутую твою – не выдернешь, не ослабишь.

Замкнутый круг, так было, ты помнишь – как бишь? –
Каждый день хоронить любовь –
Это просто не хватит кладбищ.
Так вот и я здесь, спрятанная под рамы,
Угол урбанистической панорамы,
(Друг называл меня Королевой Драмы)
В сутки теряю целые килограммы
Строк – прямо вот выплёскиваю на лист;
Руки пусты, беспомощны, нерадивы;
Летом здорова, осенью – рецидивы;
Осень – рецидивист.

Как ты там, солнце, с кем ты там, воздух тёпел,
Много ли думал, видел, не всё ли пропил,
Сыплется ли к ногам твоим терпкий пепел,
Вьётся у губ, щекочет тебе ноздрю?
Сыплется? – ну так вот, это я курю,
Прямо под джаз, в такт этому октябрю,
Фильтром сжигая пальцы себе, – uh, damn it! –
Вот, я курю,
Люблю тебя,
Говорю –
И ни черта не знаю,
Что с этим делать.

Ночь с 17 на 18 октября 2005 года 


Давай будет так

Давай будет так: нас просто разъединят,
Вот как при междугородних переговорах –
И я перестану знать, что ты шепчешь над
Её правым ухом, гладя пушистый ворох
Волос её; слушать радостных чертенят
Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох
Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,
Вот пальцы ерошат челку, вот ветер в шторах
Запутался; вот сигнал sms, вот снят
Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,
Щелчок зажигалки, выдох – и всё, гудки.

И я постою в кабине, пока в виске
Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.
Счастливая, словно старый полковник Фрилей,
Который и умер – с трубкой в одной руке.

Давай будет так: как будто прошло пять лет,
И мы обратились в чистеньких и дебелых
И стали не столь раскатисты в децибелах,
Но стоим уже по тысяче за билет;
Работаем, как нормальные пацаны,
Стрижём как с куста, башке не даём простою –
И я уже, в общем, знаю, чего я стою,
Плевать, что никто не даст мне такой цены.
Встречаемся, опрокидываем по три
Чилийского молодого полусухого,
И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!
И – нет, ничего не дёргается внутри.

– В тот август ещё мы пили у парапета,
И ты в моей куртке – шутим, поём, дымим…
(Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где то
Героем моих истерик и пантомим);
Когда нибудь мы действительно вспомним это –
И не поверится самим.

Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость,
И чтобы меня совсем перестало крыть
И больше писать стихов тебе не хотелось;

Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашеная певичка из ресторана.

Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь,
Что читаешь
Не про себя.

1–2–3 ноября 2005 года 


Ноябрьское

Он вышел и дышит воздухом, просто ради
Бездомного ноября, что уткнулся где то
В колени ему, и девочек в пёстрых шапках.
А я сижу в уголочке на балюстраде,
И сквозь пыльный купол милого факультета
Виднеются пятки Бога
В мохнатых тапках.

И нет никого. И так нежило внутри,
Как будто бы распахнули брюшную полость
И выстудили, разграбили беззаконно.
Он стягивает с футболки мой длинный волос,
Задумчиво вертит в пальцах секунды три,
Отводит ладонь и стряхивает с балкона.

И все наши дни, спрессованы и тверды,
Развешены в ряд, как вздёрнутые на рею.
Как нить янтаря: он тёмный, густой, осенний.
Я Дориан Грей, наверное – я старею
Каким нибудь тихим сквериком у воды,
А зеркало не фиксирует изменений.

И всё позади, но под ободком ногтей,
В карманах, на донцах теплых ключичных ямок,
На сгибах локтей, изнанке ремней и лямок
Живет его запах – тлеет, как уголек.
Мы вычеркнуты из флаеров и программок,
У нас не случится отпуска и детей
Но – словно бинокль старый тебя отвлек –
Он близко – перевернешь – он уже далек.

Он вышел и дверь балконную притворил.
И сам притворился городом, снизив голос.
И что то еще все теплится, льется, длится.
Ноябрь прибоем плещется у перил,
Размазывает огни, очертанья, лица –
И ловит спиной асфальтовой темный волос.

13 ноября 2005 года 


Детское

Я могу быть грубой – и неземной,
Чтобы дни – горячечны, ночи – кратки;
Чтобы провоцировать беспорядки;
Я умею в салки, слова и прятки,
Только ты не хочешь играть со мной.

Я могу за Стражу и Короля,
За Осла, Разбойницу, Трубадура, –
Но сижу и губы грызу, как дура,
И из слёзных желез – литература,
А в раскрасках – выжженная земля.

Не губи: в каком нибудь ноябре
Я ещё смогу тебе пригодиться –
И живой, и мёртвой, как та водица –
Только ты не хочешь со мной водиться;
Без тебя не радостно во дворе.

Я могу тихонько спуститься с крыш,
Как лукавый, добрый Оле Лукойе;
Как же мне оставить тебя в покое,
Если без меня ты совсем не спишь?
(Фрёкен Бок вздохнёт во сне: «Что такое?»
Ты хорошим мужем ей стал, Малыш.)

Я могу смириться и ждать, как Лис –
И зевать, и красный, как перец чили
Язычок вытягивать; не учили
Отвечать за тех, кого приручили?
Да, ты прав: мы сами не береглись.

Я ведь интересней несметных орд
Всех твоих игрушек; ты мной раскокал
Столько ваз, витрин и оконных стекол!
Ты ведь мне один Финист Ясный Сокол.
Или Финист Ясный Аэропорт.

Я найду, добуду – назначат казнь,
А я вывернусь, и сбегу, да и обвенчаюсь
С царской дочкой, а царь мне со своего плеча даст…

Лишь бы билась внутри, как пульс, нутряная чьятость.
Долгожданная, оглушительная твоязнь.

Я бы стала непобедимая, словно рать
Грозных роботов, даже тех, что в приставке “Денди”.
Мы летали бы над землёй – Питер Пэн и Венди.

Только ты, дурачок, не хочешь со мной играть.

Ночь 18–19 ноября 2005 года 


Лунная соната

Я не то чтобы много требую – сыр Дор Блю
Будет ужином; секс – любовью; а больно – съёжься.
Я не ведаю, чем закончится эта ложь вся;
Я не то чтоб уже серьёзно тебя люблю –
Но мне нравится почему то, как ты смеёшься.

Я не то чтоб тебе жена, но вот где то в шесть
Говори со мной под шипение сигаретки.
Чтоб я думала, что не зря к тебе – бунты редки –
Я катаюсь туда сюда по зеленой ветке,
Словно она большой стриптизёрский шест.

Я не то чтобы ставлю всё – тут у нас не ралли,
Хотя зрелищности б завидовал даже Гиннесс.
Не встреваю, под нос не тычу свою богинность –
Но хочу, чтоб давали больше, чем забирали;
Чтобы радовали – в конце концов, не пора ли.
Нас так мало ещё, так робко – побереги нас.

Я не то чтоб себя жалею, как малолетки,
Пузырём надувая жвачку своей печали.
Но мы стали куда циничнее, чем вначале –
Чем те детки, что насыпали в ладонь таблетки
И тихонько молились: «Только бы откачали».

Я не то чтоб не сплю – да нет, всего где то ночи с две.
Тысячи четвёртого.
Я лунатик – сонаты Людвига.
Да хранит тебя Бог от боли, от зверя лютого,
От недоброго глаза и полевого лютика –
Иногда так и щиплет в горле от «я люблю тебя»,
Еле слышно произносимого – в одиночестве.

13 декабря 2005 года 


Босса нова

В Баие нынче закат, и пена
Шипит как пунш в океаньей пасти.
И та, высокая, вдохновенна
И в волосах её рдеет счастье.
А цепь следов на снегу – как вена
Через запястье.

Ты успеваешь на рейс, там мельком
Заглянут в паспорт, в глаза, в карманы.
Сезон дождей – вот ещё неделька,
И утра сделаются туманны.
А ледяная крупа – подделка
Небесной манны.

И ты уйдёшь, и совсем иной
Наступит мир, как для иностранца.
И та, высокая, будет в трансе,
И будет, что характерно, мной.
И сумерки за твоей спиной
Сомкнёт пространство.

В Баие тихо. Пройдёт минута,
Машина всхлипнет тепло и тало.
И словно пульс в голове зажмут, а
Между рёбер – кусок металла.
И есть ли смысл объяснять кому то,
Как я устала.

И той, высокой, прибой вспоровшей,
Уже спохватятся; хлынет сальса.
Декабрь спрячет свой скомороший
Наряд под ватное одеяльце.
И всё закончится, мой хороший.
А ты боялся.

21 декабря 2005 года 

 
Произведения

Статьи

друзья сайта

разное

статистика

Поиск


Snegirev Corp © 2022