Главная
 
Библиотека поэзии СнегирёваЧетверг, 18.08.2022, 04:08



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Вера Полозкова
 

Непоэмание

 

            Кому то



«Губы плавя в такой ухмылке…»


Губы плавя в такой ухмылке,
Что на зависть и королю,
Он наколет на кончик вилки
Мое трепетное “люблю”.

И с лукавством в медовом взоре
Вкус божественным наречёт.
И графу о моем позоре
Ему тоже запишут в счёт.

24 октября 2003 года


Люболь. История болезни

Голос – патокой жирной. Солоно.
Снова снилось его лицо.
Символ адова круга нового –
Утро. Дьявола колесо.

«Нет, он может – он просто ленится!»
«Ну, не мучает голова?»
Отчитаться. Удостовериться –
Да, действительно,
Ты жива.

Держит в пластиковом стаканчике
Кофе – приторна как всегда.
А в ночную? – Сегодня Танечке
Подежурить придётся – да?

Таня – добрая, сверхурочная –
Кротость – нету и двадцати…
Попросить бы бинтов намоченных
К изголовью мне принести.

Я больная. Я прокажённая.
Мой диагноз – уже пароль:
«Безнадёжная? Заражённая?
Не дотрагиваться – Люболь».

Солнце в тесной палате бесится
И Голгофою на полу –
Крест окна. Я четыре месяца
Свою смерть по утрам стелю

Вместо коврика прикроватного, –
Ядом солнечного луча.
Таня? Тихая, аккуратная…
И далекой грозой набатною –
Поступь мерная главврача.

Сухо в жилах. Не кровь – мазутная
Жижа лужами разлита
По постели. Ежеминутное
Перевязыванье бинта

Обнажает не ткань багровую –
Черный радужный перелив
Нефти – плёнкой миллиметровою –
Будто берег – меня накрыв.

Слито. Выпарено. Откачано
Все внутри – только жар и сушь.
Сушь и жар. Горло перехвачено.
Голос как у шальных кликуш.

Слезы выжаты все. Сукровицу
Гонит слёзная железа
По щекам – оттого лиловятся
И не видят мои глаза.

День как крик. И зубцами гнутыми –
Лихорадочность забытья.
День как дыба: на ней рас пнуты мы –
Моя память – и рядом я.

Хрип,
Стон, –
Он. 
Он. 

День как вихрь в пустыне – солоно,
А песок забивает рот.
Днём – спрессовано, колесовано –
И разбросано у ворот.

Лязг.
Звон.
Он. 
Он. 

Свет засаленный. Тишь пещерная.
Мерный шаг – пустота идёт.
Обходительность предвечерняя –
А совсем не ночной обход.

Лицемерное удивленьице:
«Нынче день у Вас был хорош!» –
Отчитаться. Удостовериться –
Да, действительно,
Ты умрёшь.

Просиявши своей спасённостью,
«Миновала чаша сия» –
Не у ней же мы все на совести –
Совесть
Есть
И у нас
Своя.

…Утешения упоительного
Выдох – выхода брат точь в точь, –
Упаковкой успокоительного:
После вечера
Будет ночь.

Растравляющее,
Бездолящее
Око дня – световой капкан.
Боже, смилостивись! – обезболивающего –
Ложку тьмы
На один стакан.

Неба льдистого литр –
В капельницу
Через стекла налить позволь.
Влагой ночи чуть чуть отплакивается
Моя проклятая
Люболь.

Отпивается – как колодезной
Животворной святой водой.
Отливается – как в палящий зной
Горной речкою молодой –

Заговаривается…
Жалится!..
Привкус пластиковый во рту.
Ангел должен сегодня сжалиться
И помочь перейти черту.

Пуще лести велеречивыя,
Громче бегства из всех неволь –
Слава, слава, Неизлечимая
Безысходность Твоя, Люболь!

Звонче! – в белом своем халатике
Перепуганная сестра –
Воспеваю – Хвала, Хвала Тебе,
Будь безжалостна и остра!

Пулей – злою, иглою – жадною!
Смерти Смертью и Мукой Мук!
Я пою тебя, Беспощадная
Гибель, Преданный мой Недуг!..

Сто «виват» тебе, о Великая…
Богом… посланная… чума…
Ах, как солоно… Эта дикая
Боль заставит сойти с ума…

Как же я… ненавижу поздние
Предрассветные роды дня…
Таня! Танечка! Нету воздуха!
Дверь балконную для меня

Отворите… Зачем, зачем она
Выжигает мне горло – соль…
Аллилуйя тебе, Священная
Искупительная Люболь.

Ночь с 12 на 13 января 2004 года 


Покер

Надо было поостеречься.
Надо было предвидеть сбой.
Просто Вечный хотел развлечься
И проверить меня тобой.

Я ждала от Него подвоха –
Он решил не терять ни дня.
Что же, бинго. Мне правда плохо.
Он опять обыграл меня.

От тебя так тепло и тесно…
Так усмешка твоя горька…
Бог играет всегда нечестно.
Бог играет наверняка.

Он блефует. Он не смеётся.
Он продумывает ходы.
Вот поэтому медью солнце
Заливает твои следы,

Вот поэтому взгляд твой жаден
И дыхание – как прибой.
Ты же знаешь, Он беспощаден.
Он расплавит меня тобой.

Он разъест меня чёрной сажей
Злых волос твоих, злых ресниц.
Он, наверно, заставит даже
Умолять Его, падать ниц –

И распнёт ведь. Не на Голгофе.
Ты – быстрее меня убьёшь.

Я зайду к тебе выпить кофе.
И умру
У твоих
Подошв.

Ночь с 23 на 24 апреля 2004 года 


Банкиры

Портят праздник городу разодетому. 
Вместо неба – просто густое крошево. 
Ты на море, мама, и вот поэтому 
Не идет на ум ничего хорошего. 

Знаешь, мама – Бога банкиры жирные
Нам такие силы дают кредитами!
Их бы в дело! Нет, мы растем транжирами,
Вроде бы богатыми – но сердитыми,

Прожигаем тысячами – не центами
Божье пламя – трепетное, поэтово!
Но они потребуют всё. С процентами.
И вот лучше б нам не дожить до этого.

Их то рыла глупо бояться пшённого –
Только пальцем будут грозить сарделечным.
Но оставят перечень несвершённого.
И казнят нас, в общем то, этим перечнем.

И пришпилят кнопочками к надгробию –
Что им с нами, собственно, церемониться.
У тебя ж поэтому, мама, фобия
Брать взаймы. И еще бессонница –

Ты ведь часто видишься с кредиторами.
Их не взять подачками и вещичками.
За тобой идут они коридорами
И трясут бумагами ростовщичьими.

А в меня кошмарные деньги вложены.
И ко мне когда нибудь тоже явятся.
Мне теперь – работать на невозможное.
А иначе, мама, никак не справиться.

Ночь с 9 на 10 мая 2004 года 

Недопуск к сессии


– Ваше имя
Нигде не значится.
– Я – богиня?
– Вы неудачница.

13 мая 2004 года 


Анне Заболотной, на 19 летие

Взглядом снимет скальп – но умеет плакать,
И тем бесценна.
Фронт борьбы – от Таллинна до Одессы.
Под ногами нашими просто слякоть,
Под нею – сцена:
Каждый день – сюжет одноактной пьесы.

Табуны лихие хрипят устало
В её моторе.
И любую фальшь она чует кожей.
Бог следит за ней по сигналу
На мониторе –
Это называется искрой Божьей.

4 июня 2004 года 


Девушки

Нет, мужчины дерутся лбами да кулачищами –
А не рвут артерий ногтем у ворота.
Ты же чуть заденешь локтями хищными –
И брюшная полость до сердца вспорота.

Мы убить могли бы – да нет, не те уже.
Все таки циничные. И свободные.
В том, как люто девушки любят девушек –
Что то вечно чудится
Безысходное.

13 июня 2004 года 


Малютка

Я отвечу завтра им на экзамене,
Пальцы стискивая в кольцо –
Перед боем, верно, на древнем знамени
Рисовали твоё лицо.

Все твои автографы – видишь, клеймами
Запекаются на груди.
Мне так больно, дитятко. Пожалей меня.
Не губи меня. Пощади.

Я ведь вижу – я не сошла с ума ещё,
Ещё чую ногами твердь –
Сквозь тебя капризно, непонимающе
Хмурит бровки
Малютка
Смерть.

Ночь с 14 на 15 июня 2004 года 


Боль

Подарили боль – изысканный стиль и качество.
Не стихает, сводит с ума, поётся.
От неё бессовестно горько плачется.
И катастрофически много пьётся.

Разрастётся, волей, глядишь, надышится.
Сеточкой сосудов в глазах порвётся.

От тебя немыслимо много пишется.
Жалко, что фактически не живётся.

16 июня 2004 года 


Змея

– Жизнь то? Да безрадостна и пуста.
Грязь кругом, уродство и беспредел.
– Ты живешь за пазухой у Христа!
– Значит, Он змею на груди пригрел.

22 июня 2004 года 


Питер

Я уеду завтра – уже билет.
Там колонны – словно колпак кондитера.
Да, вот так – прожить восемнадцать лет
И ни разу не видеть Питера.

Сорван голос внутренний – только хрип.
Мы шипим теперь, улыбаясь кобрами.
Москоу сити взглядами нежит добрыми,
А потом врастает в людей как гриб.

Разве что, в ответ на моё письмо,
Появляясь вдруг из толпы послушников,
Счастье здесь – находит меня само
И часами бьётся потом в наушниках;

Здесь почти нет поводов для тоски –
Но амбиций стадо грохочет стульями,
И сопит, и рвёт меня на куски,
Челюстями стискивая акульими,

Так что я уеду – уже ключи,
Сидиплеер, деньги, всё, сопли вытерли –
И – “Стрелой” отравленной – москвичи,
Вы куда, болезные, уж не в Питер ли?..

1 июля 2004 года 


Биографы

Тяжело с такими ходить по улицам –
Все вымаливают автографы:
Стой и жди поодаль, как угол здания.
Как ты думаешь – ведь ссутулятся
Наши будущие биографы,
Сочиняя нам оправдания?

Будут вписывать нас в течения,
Будут критиков звать влиятельных,
Подстригут нас для изучения
В школах общеобразовательных:

Там Цветаевой след, тут – Хлебников:
Конференции, публикации –
Ты то будешь во всех учебниках.
Я – лишь по специализации.

Будут вчитывать в нас пророчества,
Возвеличивать станут бережно
Наше вечное одиночество,
Наше доблестное безденежье.

Впрочем, всё это так бессмысленно –
Кто поймёт после нас, что именно
Пётр Первый похож немыслимо
На небритого Костю Инина?

Как смешно нам давать автографы –
И из банок удить клубничины?
Не оставят же нам биографы,
Прав на то, чтобы быть обычными.

Ни на шуточки матерщинные,
Ни на сдавленные рыдания.

Так что пусть изойдут морщинами,
Сочиняя нам оправдания.

15 июля 2004 года 


Солнце

В схеме сбой. Верховный Электрик, то есть,
Постоянно шлёт мне большой привет:
Каждый раз когда ты садишься в поезд, –
У меня внутри вырубают свет.

Ну, разрыв контакта. Куда уж проще –
Где то в глупой клемме, одной из ста.
Я передвигаюсь почти наощупь
И перестаю различать цвета.

Я могу забыть о тебе законно
И не знать – но только ты на лету
Чемодан затащишь в живот вагона –
Как мой дом провалится в темноту.

По четыре века проходит за день –
И черно, как в гулкой печной трубе.
Ходишь как слепой, не считаешь ссадин
И не знаешь, как позвонить тебе

И сказать – ты знаешь, такая сложность:
Инженеры, чёртовы провода…
Моё солнце – это почти как должность.
Так не оставляй меня никогда.

Ночь с 21 на 22 июля 2004 года 


За тобой

По салютам, ракетным стартам,
По воронкам и перестрелкам –
Я слежу за тобой по картам.
Я иду за тобой по стрелкам.

Между строк, по чужим ухмылкам,
По аккордам, по первым звукам –
Я хожу за тобой по ссылкам,
Я читаю тебя по буквам;

Терпкой кожей своей барханьей,
В звоне полупустых бутылок –
Ты ведь чуешь мое дыханье,
Обжигающее затылок?

Разворачиваешься круто,
Гасишь фары и дышишь тяжко?
Позабыв, что твои маршруты –
Все мои: мы в одной упряжке.

Закольцованы, как в цепочке,
И, как звенья, литы и жестки.
Мы столкнёмся в конечной точке.
На решающем перекрёстке.

Ночь с 1 на 2 августа 2004 года 


Сны

Всё топлюсь вроде в перспективах каких то муторных –
Но всегда упираюсь лбом в тебя, как слепыш.
Я во сне даже роюсь в папках твоих компьютерных,
Озверело пытаясь выяснить, с кем ты спишь.

Пронесёт, может быть, всё думаю, не накинется –
Но приходит, срывая дамбы, стеклом звеня –
Ты мне снишься в слепяще белой пустой гостинице,
Непохожим, задолго, видимо, до меня;

Забываюсь смешными сплетенками субботними,
Прячусь в кучи цветастых тряпочек и вещиц –
Твоё имя за мною гонится подворотнями,
Вылетая из уст прохожих и продавщиц,

Усмехается, стережёт записными книжками,
Подзывает – не бойся, девочка, я твой друг,
И пустыни во сне скрипят смотровыми вышками,
Ты один там – и ни единой души вокруг;

Не отмаливается – исповеди да таинства,
Только всё ведь начнётся снова, едва вернусь.

Мы, наверное, никогда больше не расстанемся,
Если я вдруг однажды как нибудь
Не проснусь.

6–7 августа 2004 года 


Хлороформ

Писать бы на французском языке –
Но осень клонит к упрощённым формам,
Подкрадываясь сзади с хлороформом
На полосатом носовом платке.

Поэтом очень хочется не быть.
Ведь выдадут зарплату в понедельник –
Накупишь книг и будешь жить без денег.
И только думай, где их раздобыть.

Я многого не стала понимать.
Встречалась с N – он непривычно тощий.
Он говорит по телефону с тёщей
И странно: эта тёща мне не мать.

Друзья повырастали в деловых
Людей, весьма далёких от искусства.
Разъехались. И пакостное чувство,
Что не осталось никого в живых.

И осень начинается нытьём
И вообще противоречит нормам.
Но в воздухе запахло хлороформом,
А значит, долгожданным забытьём.

Ночь с 14 на 15 августа 2004 года 


Дальше

С таких войн, как ты, никогда не прийти назад.
Впрочем, знаешь, тебе не стоит об этом думать.
С цифровых моих фотографий и пыль не сдунуть.
И не надо; я обойдусь без имён и дат.

Как на вечный огонь придут на тебя смотреть –
Ты останешься от меня, когда я остыну.
Но пока я ещё иду, я прошла лишь треть,
Пока солнце лучистой плетью сечёт мне спину,

Пока я собираюсь к морю, но что с того –
Мне и там выводить стихи твои на обоях.
Я люблю тебя больше, чем ангелов и Самого,
И поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих –  

Ещё дальше; пока саднит, пока голос дан,
Пока прочь бегу, но до пикселей помню лица,
И ещё – не забыть Спасителя в чемодан.
Чтоб нигде не переставать за тебя молиться.

Ночь с 19 на 20 августа 2004 года 


Наскальное

                       Сайде – на чай

Свиться струйкой водопроводной –
Двинуть к морю до холодов.
Я хочу быть такой свободной,
Чтобы не оставлять следов.

Наблюдая, как чем то броским
Мажет выпуклый глаз заря,
Я хочу быть немного Бродским –
Ни единого слова зря.


* * *

«Все монеты – в море. Чтоб не пропить» –
И швыряют горстями из
Драных сумок деньги. И стало быть –
Вы приехали в Симеиз.

Два народа: семьи смешных мещан,
Что на море сварливят «Ляжь!»
И безумцы – бесятся сообща,
Убегают на голый пляж, –

Их глаза вращаются как шасси,
Заведённые ЛСД.
Я же пью свой кофе в «Дженнет кошеси»,
Что сварила моя Сайде.


* * *

Сумасшествием дышит ветер –
Честно, в городе карантин:
Здесь, наверное, каждый третий –
Из кустурицевых картин.

Всяк разморен и позитивен.
Джа здесь смотрит из каждых глаз –
По полтиннику мятых гривен
Стоит правильный ганджубас.

Улыбаются; в пляжных тапках
Покоряют отвесный склон.
И девицы в цветастых шапках
Стонут что то про Бабилон.


* * *

Рынок, крытый лазурным небом –
И немыслимо пахнет всё:
Заглянуть сюда за тандырным хлебом –
И уйти навьюченной, как осёл.

Здесь кавказцы твердят всегда о
Том, что встречи хотят со мной.

У меня на плече иероглиф «Дао»,
Нарисованный чёрной хной.


* * *

Кроме нас и избранных – тех, кто с нами
Делит побережье и пьёт кагор,
Есть все те, кто дома – а там цунами,
И мы чуем спинами их укор.

Отче, скрась немного хотя бы часть им
Неисповедимых Твоих путей.
Ты здесь кормишь нас первосортным счастьем –
А на нашей родине жжёшь детей.


* * *

Море: в бурю почти как ртуть,
В штиль – как царская бирюза.
Я: медового цвета грудь
И сандалового – глаза.


* * *

Жить здесь. Нырять со скал на открытом ветре.
В гроты сбегать и пережидать грозу.
В плотный туман с седой головы Ай Петри
Кутать худые плечи – как в органзу.

Долго смотреть, пока не начнёт смеркаться,
Как облака и камни играют в го.
А мужчины нужны для того, чтобы утыкаться
Им в ключичную ямку – больше ни для чего.


* * *

Кофе по турецки, лимона долька,
Сулугуни и ветчина.
Никого не люблю – тех немногих только,
На которых обречена.

Там сейчас мурашками по проспекту
Гонит ветер добрых моих подруг.
И на первых партах строчат конспекты
По двенадцать пар загорелых рук.

Я бы не вернулась ни этим летом,
Ни потом – мой город не нужен мне.
Но он вбит по шляпку в меня – билетом,
В чемодане красном, на самом дне.

Тут же тополя протыкают бархат
Сюртука небес – он как решето;
Сквозь него холодной Вселенной пахнет
И глядит мерцающее ничто.

Ночи в Симеизе – возьми да рухни
С гор в долину – и никого в живых.

И Сайде смеётся из дымной кухни
И смешно стесняется чаевых.

8–10 сентября 2004 года 


Войлок

Жить надо без суфлёров, зато с антрактами –
Пусть все уйдут есть булки и шоколад.
Я буду слушать, кутаясь в свой халат,
Как он берёт дыхание между тактами
Самой простой и искренней из баллад.

Небо поизносилось и прогибается,
Пузом накрыв обломки больших держав.
Дыры в нём – с море Беринга или Баренца! –
Я ощущаю, как она улыбается,
Ночью, на кухне, трубку плечом зажав.

Поизносилось, служит бедняцким пологом,
Даже стекляшки реденькие дрожат.
Время за воротник меня тащит волоком.

И голова набита тоской как войлоком,
Словно у старых плюшевых медвежат.

21 сентября 2004 года 


Три цента

Да что у меня, нормально всё, так, условно.
Болею уже, наверно, недели две.
Мы вроде и говорим с тобой, а дословно
Известно всё, как эпиграф к пустой главе.
Не видимся совершенно, а чувство, словно
Ношу тебя, как заложника, в голове.

Пора, моё солнце, слишком уж много разниц
Растрескалось – и Бог ведает, почему.
И новое время ломится в дом и дразнит
И хочет начаться, тычется носом в тьму.
Как будто к тебе приходит нежданный праздник,
А ты разучилась радоваться ему.

Пора, моё солнце, глупо теперь прощаться,
Когда уже всё сказали, и только стон.
Сто лет с тобой не могли никак натрещаться,
И голос чужой гудел как далёкий фон,
И вот наконец нам некуда возвращаться,
И можно спокойно выключить телефон.

И что то внутри так тянется неприятно –
Страховочная верёвка или плацента,
И резать уже бы, рвать бы – давай ка, ладно,
Наелись сцен то,
А дорого? – Мне бесплатно,
Тебе три цента.

Пора, моё солнце, – вон уже дует губки
Подружка твоя и пялится за окно.
Как нищие всем показываем обрубки
Своих отношений: мелочно и смешно.
Давай уже откричимся, отдёрнем трубки
И, воду глотая, камнем уйдём на дно.

Ночь с 29 на 30 сентября 2004 года 


Францу Кафке

Резво и борзо,
Выпучив линзы,
Азбукой Морзе,
Пластикой ниндзя,
Донельзя близко,
Лезвийно резко,
Чтоб одалиской –
За занавеску;

Пулей сквозь гильзу,
Нет, безобразней:
Смёрзшейся слизью,
Скомканной грязью,

Чтоб каждый сенсор
Вздрогнул, как бронза:
«Боль – ты – мой – цензор,
Боль – ты – мой – бонза»;

Медленно, длинно,
Словно он сам – за,
В панцирь хитина
Бросят вонзаться
(Вот бы хребтину
Перегрызать за!..)

Яблоко в спину
Грегора Замзы.

Как в самом деле
Просто до жути:
Боли хотели –
Так торжествуйте.

Небо как пемза.
Окна без солнца.
Боль – ты – мой – цензор.
Боль – ты – мой – бонза.

Будто угрозу,
Видно не сразу
Зоркую язву,
Что одноглаза;
Казнь вызывала
Стыдные слезы:
Сеет заразу
Злая заноза –
Вьёт свои гнёзда,
Ширится бездной.
И стало поздно.
И бесполезно.

Вырвался.
Взвился.

Тельце, как пнули –
Лязгнуло гильзой
Пущенной пули.

Ночь с 7 на 8 октября 2004 года 


«Без всяких брошенных невзначай…»

Без всяких брошенных невзначай
Линялых прощальных фраз:
Давай, хороший мой, не скучай,
Звони хоть в недельку раз.

Навеки – это всего лишь чай
На верхние веки глаз.

Всё просто, солнце – совьёт же та
Гнездо тебе наконец.
И мне найдётся один из ста
Красавчик или наглец.

Фатально – это ведь где фата
И блюдечко для колец.

И каждый вцепится в свой причал
Швартовым своим косым.
И будет взвизгивать по ночам
Наверное даже сын.

«Любовь» – как «обувь», не замечал?
И лучше ходить босым.

19 октября 2004 года


Кому то

Впитать – и всё унести под кожей.
И ждать расстрела auf dem Hof.
Сутуло слушать в пустой прихожей
Густое эхо твоих духов.

Инфинитивами думать. Слякоть
Месить и клясться – я не вернусь.
И кашлять вместо того, чтоб плакать,
И слушать горлом проклятый пульс,

Что в такт ударным даёт по шее,
Пытаясь вырваться изнутри.
Из тесных «здравствуй», как из траншеи,
Хрипеть – оставь меня. Не смотри.

Фотографировать вспышкой гнева
Всё то бессчётное, что не мне.
И сердцу будто бы – ты вот, слева!
А ну ка быстро лицом к стене!

И хохотать про себя от злобы,
В прихожей сидя до темноты:

Со мной немыслимо повезло бы
Кому то, пахнущему, как ты.

1–2 ноября 2004 года 


Сиренами

Парализуя солнечным «Ну, в четверг?» –
Опытно, аккуратно, до костных тканей.
Самым необратимым из привыканий,
Где то внутри всплывающим брюхом вверх.

А они говорят: Не лезь!
А они говорят: Уважь,
Что в тебе за резь?
Что в тебе за блажь?

Где в тебе тайник?
Где в тебе подвох?

Ты мой первый крик.
И последний вздох.

Глядя в глаза с другой стороны воды.
Шейкером для коктейля полов и наций.
Самой невозмутимой из интонаций,
Вывернутой в синоним большой беды.

А они говорят: Не здесь!
А они говорят: Не трожь!
Что в тебе за спесь?
Что в тебе за дрожь?

Это что за взгляд?
Это что за тон?
Ты мне верный яд
И предсмертный стон.

Спутавшимся дыханием, как у двух
Мальчиков, засыпающих в позе ложек.
Выстрелами. Сиренами неотложек,
Чтобы от страха перехватило дух.

А они говорят: Позволь!
А они тычут пальцем: Вон!
Что в тебе за боль?
Что в тебе за звон?

Побежишь – мы в бок
Сыпанем свинца.
Если ты мне бог –
Значит, до конца.

10 ноября 2004 года 


Жреческое

Город стоит в метельном лихом дурмане –
Заспанный, индевеющий и ничей.
Изредка отдаваясь в моём кармане
Звонкой связкой твоих ключей.

К двери в сады Эдема. Или в Освенцим.
Два поворота вправо, секунд за пять.

Встреть меня чистым выцветшим полотенцем.
И футболкой, в которой спать.


* * *

Что то, верно, сломалось в мире.
Боги перевели часы.
Я живу у тебя в квартире
И встаю на твои весы.

Разговоры пусты и мелки.
Взгляды – будто удары в пах.
Я молюсь на твои тарелки
И кормлю твоих черепах.

Твои люди звонками пилят
Тишину. Иногда и в ночь.
Ты умеешь смотреть навылет
Я смотрю на тебя точь в точь,

Как вслед Ною глядели звери,
Не допущенные в Ковчег.

Я останусь сидеть у двери.
Ты уедешь на саундчек.


* * *

Словно догадка
Вздрогнет невольно –
Как же мне сладко.
Как же мне больно.

Как лихорадка –
Тайно, подпольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно,

Бритвенно, гладко,
Хватит, довольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно.

Мертвая хватка.
К стенке. Двуствольно.
Было так сладко.
Стало
Так
Больно…


* * *

Всё логично: чем туже кольца, тем меньше пульса.
Я теперь с тоской вспоминаю время, когда при встрече
Я могла улыбчиво говорить тебе: «Не сутулься»,
Расправляя твои насупившиеся плечи,

Когда чтобы зазвать на чай тебя, надо было
Засвистеть из окна, пока ты проходишь мимо.
Чем в нас меньше простой надежды – тем больше пыла.
Чем нелепее всё – тем больше необходимо.

И чем дальше, тем безраздельнее мы зависим,
Сами себя растаскиваем на хрящики.
Здравствуйте, Вера. Новых входящих писем
Не обнаружено в Вашем почтовом ящике.


* * *

Ставками покера.
Тоном пресвитера:
Вечером рокеры –
Днем бэбиситтеры.

Чтобы не спятили.
Чтобы не выдали.
Утром приятели –
Вечером идолы.


* * *

Я ведь не рабской масти – будь начеку.
Я отвечаю требованьям и ГОСТам.
Просто в твоем присутствии – по щелчку –
Я становлюсь глупее и ниже ростом.

Даже спасаться бегством, как от врагов,
Можно – но компромиссов я не приемлю.
Время спустя при звуке твоих шагов
Я научусь проваливаться сквозь землю.

Я не умею быть с тобой наравне.
Видимо, мне навеки стоять под сценой.
Эта любовь – софитовая, извне –
Делает жизнь бессмысленной.
И бесценной.


P.S.

Хоть неприлично смешивать кантату с
Частушками – мораль позволю тут:
С годами мной приобретётся статус,

И чаши в равновесие придут.
Согреем шумный чайник, стол накроем
И коньяку поставим посреди.
Устанешь быть лирическим героем –
Так просто пообедать заходи.

Ночь с 28 на 29 ноября 2004 года 


Спецагенты

Братья силятся в опечатках
Разглядеть имена зазноб –
Я влюбляюсь без отпечатков
Пальцев. Правда, с контрольным в лоб.

Сёстры спрашивают о личном
Светским шёпотом Их сиятельств –
Я влюбляюсь всегда с поличным.
Без смягчающих обстоятельств.

Фразы верхом, а взгляды низом.
Трусость клопиков кровопийц.

Я влюбляюсь всегда с цинизмом
Многократных самоубийц.


* * *

Целоваться бесшумно, фары
Выключив. Глубиной,
Новизной наполнять удары
Сердца, – что в поцелуй длиной.
Просыпаться под звон гитары,
Пусть расстроенной и дрянной.
Серенады одной струной.
Обожаю быть частью пары.
Это радостней, чем одной.

Но в любви не как на войне,
А скорее всего как в тайной
Агентуре: предатель не
Осуждается, а случайной
Пулей потчуется во сне;
Ты рискуешь собой вдвойне.

И, подрагивая виском,
Словно ягодное желе я,
Сладким девичьим голоском
Металлическим – сожалею,
Но придётся, – метнуть куском
Стали в спину.
Давись песком,
Будто редкостным божоле, и
Как подденут тебя носком, –
Улыбайся им, тяжелея.

Так и буду одна стоять,
Оседая внутри клубами.

Память – это глагол на «ять».
Памю. Памяли. Памишь. Пами.

14 декабря 2004 года 


Мужчины

                           Анне Заболотной

Наши мужчины – в сущности это ведь
Комкать рукав ладонями без перчаток
(Контур нечёток: утро из опечаток)
Льнуть, капюшонно хмуриться – и трезветь.

Через плечо смотреть на асфальт и вслед.
Плюс тебе дует. И восемнадцать лет.

27 декабря 2004 года 


Глобус

                      Евгении Махиной

Они уезжают группами,
Вгрызаются в карты лупами;
Затылочными скорлупами,
Носами своими глупыми –
Под купами!

И из самолётов трапами
Выкатываются с граппами,
Друзьями, детьми и папами –
Счастливыми, косолапыми
Арапами!

А мы при мечтах и ропоте:
Не ждут нас пока Европы те,
Чтоб мы на своем бы опыте:
– Дыра этот ваш Париж!
Дыра, говоришь?
Ну да, нувориш –
Смотри ж!

Не ждут нас пока и в Азии –
Спокойствие, узкоглазие,
Мне б «Иншалла!» в каждой фразе и –
В экстазе я.
Безобразие.

А друзья у меня – без визы
Смотрят мир, пока я скучаю.
Им для этого – телевизор
И коробка дрянного чаю.

Выпускают дымок сквозь губы
И посмеиваются звонко.
Там у них ну такая Куба,
Что фактически Амазонка.

– Я в Египте!
– А я в Кувейте!
– Мне насыпьте!
– И мне забейте!

– Штат Вирджиния!
Стейк на гриле!
– Что, дружинники,
Раскурили?

– Эй, соседка,
А я в Огайо!
– Больше, детка,
Не предлагаю.

– Я на Мальте!
– Я на Гаити!
– Шмальте, шмальте.
Еще хотите?

– Эй, попутчики!
Было клёво!
С добрым утречком
В Бирюлёво!


* * *

Чтобы ты вникнул:
Путаем злобу с
Жаждой каникул;
Мучаем глобус.

– Дивные дивы
Эти Мальдивы!
– Как Вы замшелы!
Я – на Сейшелы!

– Монастыри бы…
– Нет, на Карибы!
– Рай, если грубо,
Это Аруба!

– Мальчик, заткнись!
Съезди в Тунис!

Гибель турфирмам,
Виски и крабам:
– Вот бы мне к финнам!
– Мне бы – к арабам!

– Плюю на вопли ваши я.
Милей всего – Чувашия.

А еще зовёт душа
За верховья Иртыша.

– Стоп. Подождите ка, а это где?
– Где то в Америке?
– Вы не поверите!
В Караганде!


* * *

А поэт – у него болит.
Он крылат. Он космополит.
Он со всею планетой слит
И поэтому не скулит.

Ходит там, где очнётся мысль его.
И прохожий начнёт завистливо –
От же хитрый какой народ
Рифмоплёты! – и этим кислого
В ликование подольёт.
Да ускачет за поворот.


* * *

Тут у них салют.
Тут у них балет.
Мне бы чуть валют –
И простыл бы след.

Календарь жесток.
Чтобы жить без вьюг –
Надо на восток,
А потом на юг.

Кто крутит Бьорк,
Кто то ставит Стрим.
Я хочу в Нью Йорк.
Или лучше в Рим.

Кочевая рать.
Смуглая орда.

Я люблю играть
Только в города.

Ночь с 3 на 4 января 2005 года 


Отпуск

– Веришь их козням?
Веришь их басням?
– Мне так легко с ним.
Я бы жила с ним.

– Будет бездельник
Да при невесте!
– Я и без денег.
Только бы вместе.

– Ох ты! Добро бы!..
Кольца примерьте!
– Я бы до гроба.
И после смерти.

– Ну а – оставил?
Боль же – тюрьма без
Сроков и правил!
– Переломаюсь.

– Был же вот прошлый –
Из преисподней!
– Нет, он хороший.
Он благородней.

– Вот недотёпой
Стала тряпичной!
– Донышком тёплой
Ямки ключичной.

– Принц будто! Отпрыск
Чей нибудь княжий!
– Нет, просто отпуск.
Мне. От себя же.

6 января 2005 года 


«Очень спокойно, мелочью не гремя…»

Очень спокойно, мелочью не гремя,
Выйти навстречу, пальчиками тремя
Тронув курок, поближе стрелять к межбровью;
Если и вправду это зовут любовью, –
Господи Святый Боже, помилуй мя.

Страсть – это шаткий мост от друзей к врагам;
Если фанатик – значит, и моногам:
Ты ему дышишь в шею, едва осмелясь,
А в голове отточенным хуком в челюсть
Складываешь бесшумно к своим ногам.

Страсть – это очень технологичный дар
Чуять его за милю нутром – радар
Встроен; переговариваться без раций.
Хочешь любить – научишься доверяться.

Фирменный отрабатывая удар.

Ночь с 23 на 24 января 2005 года 


Суженое ряженое

Гадание

Чуши не пороть.
Пораскованней.
– Дорогой Господь!
Дай такого мне,

Чтобы был свиреп,
Был как небоскрёб,
Чтобы в горле рэп,
А во взгляде стёб,

Чтоб слепил глаза,
Будто жестяной;
Чтоб за ним как за
Каменной стеной;

Туже чтоб ремней,
Крепче, чем броня:
Чтобы был умней
И сильней меня;

Чтобы поддержал,
Если я без сил,
Чтобы не брюзжал,
Чтобы не бесил,

Чтобы был холен,
Чтобы был упрям,
Чтоб «У этой вон –
Идеальный прям!»

Чтобы, пыль вокруг
Каблуком клубя,
Он пришел и вдруг –
«Я люблю тебя».


* * *

По реке плывет топор
Вдоль села Валуева.
Он не видит и в упор,
Как же я люблю его.


* * *

– Рассказать ему? – Бровь насупит.
Да и делать то будешь что потом?
– А исчезнуть? Как он поступит?
– Не умрёт. Всё приходит с опытом.
– А не любит? – Ну значит – stupid,
Пусть тогда пропадает пропадом.


* * *

– Уходить от него. Динамить.
Вся природа ж у них – дрянная.
– У меня к нему, знаешь, память –
Очень древняя, нутряная.
– Значит, к черту, что тут карьера?
Шансы выбиться к небожителям?
– У меня в него, знаешь, вера;
Он мне – ангелом утешителем.
– Завяжи с этим, есть же средства;
Совершенно не тот мужчина.
– У меня к нему, знаешь, – детство,
Детство – это неизлечимо.


* * *

Шалостью бризовой,
Шелестью рисовой –
Поговори со мной,
Поговори со мной,

Солнечной, лиственной
Вязью осмысленной –
Ну поделись со мной
Тяжкими мыслями,

Тёмными думами,
Мрачной кручиною –
Слушать угрюмыми
Соснами чинными

Буду; как рай земной
Под кипарисами –
Поумирай со мной,
Поговори со мной,

Слезы повылей чуть –
Я ведь как оттепель,
Я тебя вылечу,
Станет легко тебе,

Будто бы сызнова
Встанешь из пламени,
Только держись меня,
Не оставляй меня.

А коль решишь уйти,
Вот те пророчество:
Будешь искать пути,
Да не воротишься.

28–29 января 2005 года 


Обстановочка

В трубке грохот дороги, смех,
«Я соскучился», Бьорк, метель.
Я немного умнее тех,
С кем он делит свою постель.

В почте смайлики, списки тем,
Фото, где я сижу в гостях;
Мне чуть больше везёт, чем тем,
Кто снимается в новостях.

В сумке книжка с недорогим
Телефоном, медведь, тетрадь:
Мне спокойнее, чем другим,
Кому есть уже, что терять.

В сердце вставлен её альбом,
Кровь толкается чуть быстрей.
Там безлюдней вспотевших лбом
Подворотен и пустырей.

Ночь с 12 на 13 февраля 2005 года 


Сиамские близнецы

Целуемся хищно
И думаем вещно;
Внутри меня лично
Ты будешь жить вечно,

И в этой связи мы
Единей скелета, –
На долгие зимы,
На многие лета;

В нас ширится мощно
Грудная геенна –
И денно и нощно,
И нощно и денно;

Сиамское темя
У двух иностранцев –
Мы вместе на время.
Но не на пространство.

И да не возропщем,
Пока не остынем.
Найдемся по общим
Подкожным пустыням.

Ночь с 16 на 17 февраля 2005 года 
Произведения

Статьи

друзья сайта

разное

статистика

Поиск


Snegirev Corp © 2022