Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 22:03



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Петр Вегин

 

       Избранное


 
 
ЗАВЕЩАНИЕ

Посади надо мною рябину…
Этой просьбой, наверно, грешу
перед женщиной неразлюбимой,
перед жизнью, которой дышу.

Я люблю все на свете деревья.
Пусть берёзарябины свежей, –
над рябиною руки не греют,
но зато с ней теплей на душе.

Под землёй разлюбить невозможно,
коль при жизни не разлюбил.
Красной ягодой примороженной
буду радовать губы твои.

Горше мёда и слаще кислицы
эти ягоды на крови…
Пусть клюют их певчие птицы,
чтобы пелось им о любви!

Посади надо мною рябину…
Столько хочется в жизни успеть
для людей, для друзей, для любимой,
что нет времени умереть!

1977
 
 
 
* * *

Моей стране везло –
она одолевала
большое зло и малое.
Но вот родное зло

пригрелось, приросло,
прикинулось судьбою.
Хоть и внебрачно зло,
но всё-таки родное.

Зубами гложет грудь,
хотя и не грудное.
Что вытворяет – жуть!
Но всё ж оно родное.

Сил не осталось жить.
– За то, что ты такое,
убить тебя, убить!
Но как убьёшь родное?

И родине моей,
заплаканной зегзице,
и горше, и больней,
чем римской той волчице,

которой всё равно,
кто ей сосцы кровавил,
и Каин ей родной
не менее, чем Авель.

И родина, венцом
своим терзаясь снова,
стоит, уткнув лицом
родное зло в панёву,

и левою рукой
жест делает неясный,
чтоб отошло добро
туда, где безопасно…

1989
 
 
 
НЕ ВИНОВАТ

Не виноват, но чувствую вину,
когда рыдает кто-то по соседству,
чужое горе так берёт за сердце,
что собственную в нём ищу вину.

Что? – кровь сравнить с магнитною рудой,
коль я кажусь себе и прочим странным,
отвязанным, бродячим Себастьяном,
колюч от стрел виновности чужой.

Во мне так много не моей вины,
что я своей уже не замечаю
и бессловесно в спину принимаю
свистящую стрелу чужой вины.

А по ночам в колодезных зрачках
всплывает образ Масловой Катюши
и крик её –
Не виновата! –
душит
меня и закипает на губах…

Я голову в ладони уроню.
Земля моя большая, почему,
жена моя святая, почему
не виноват – но чувствую вину?!.

– Не виноват! – кричу. – Не виноват!..
А эхо утверждает: – Виноват…
И в жёлтом небе журавли трубят:
– не-ви-но-
ви-но-ват-
не-ви-но-ват…

1970
 
 
 
СОН О КЕНТАВРЕ*

В те дни он снился всей стране.
Когда бы жили на Луне,
он снился бы тогда и лунным людям.
Сон о Владимире на всех
свалился, словно чёрный снег.
Забыть пытаемся, да не забудем.

Мне снился конь с его лицом.
С семиголосым бубенцом,
на яблоню похож от белых яблок.
Ямщик свистал, хлестал кнутом,
ямщик не знал, что конь – с лицом.
Была дорога вся в колдобинах и ямах.

Жизнь равнозначна ямщику.
И конь упал на всём скаку –
как яблоню под корень подрубили.
И кто любил его – тот взвыл,
а тот, кто раньше не любил,
за то, что умер, – тоже полюбили…

1980
---
*«…В разные годы я написал несколько стихотворений, посвящённых Высоцкому.
Но лучше бы этих стихов не было…»
Пётр Вегин.
 
 
 
ВЧЕТВЕРОМ

Посреди этой волчьей, протяжной зимы
мы живём вчетвером – наши тени и мы.

Всё, что кончилось между нами,
продолжается между тенями,
и склоняется к твоей тени
головою моя – на колени.

Тень твоя отвечает – да…
Твой ответ был отказ, запрет…
Может быть, тенью слова Да
является слово Нет?

И встаёт моя тень,
и несёт на руках
тень твою – и не видно следов на снегах.

У теней не бывает теней,
но не веруя во спасенье,
мы себя понимаем как тени –
тени собственных наших теней.

И, присвоив себе имена,
наши тени над нами возносятся,
как над павшими знаменосцами
неповерженные знамена…

1968
 
 
 
МЕТАМОРФОЗЫ БАХА

Бакалавр алтарных птах –
Иоганн Себастьян Бах.

На органах – как на плотах,
Магелланом – во всех веках!

В душах властвует, как в погребках, –
Иоганн Себастьян Вакх.

Нотной пашней прошёл – двух
сочетал его тяжкий лик:

Иоганн Сам Себе Плуг,
Иоганн Сам Себе Бык!

Зреет хлеб, но не зрит. Слеп
Иоганн Себастьян Хлеб.

Но верней всего Домский вздох –
Иоганн Себастьян Бог!

1975
 
 
 
* * *

Целую руки твои,
Русская Речь,
на которых ты качала своих поэтов.
Не твоя вина,
что не всех сумела сберечь –
так бывает у матерей многодетных.

Молюсь,
чтобы ясными оставались твои глаза.
Целую подол
твоего свободного платья.
Только б во имя твоё
продолжали творить чудеса
младшие братья!

Тки своё полотно,
одевай века!
У тебя время истине учится.
Молода не по возрасту,
и работа тебе легка.
Ты, наверное, Троеручница!

Ни венца на тебе дорогого,
ни золотом шитых риз.
Полушария мало для твоего пьедестала!
На тебя я потрачу
всю мою золотую жизнь,
лишь бы ты
мёртвый лоб мой
поцеловала…
 
 
 
ПОБЕДИТЕЛИ

Они приходили –
полубоги второй мировой –
вчерашние мальчики,
повзрослевшие на целую жизнь,
победители, не похожие ни на кого,
потому что мир не ведал
подобной Победы.

Их медали сияли –
как отметки по трудным предметам –
Жизнь, Свобода, Отечество.
Они пили изо всех рек,
они чашу войны осушили
и теперь пили сладко,
кубок Мира пустив по кругу, как братину.

Красавцы! –
ещё бы, после такого обжига.
Счастливцы! –
дошли до Шпрее,
а это трудней, чем до рая.
Что с девушками творилось,
ах, что творилось с девушками! –
такие кентавры,
такие красавцы!

И они приходили –
прошедшие полземли –
робко на первые свиданья,
ноги едва не подкашивались.
Их руки, придушившие чёрную Смерть,
дрожали,
и девушки их обнимали первыми…

И хмелела земля
от ежедневных свадеб,
и столы накрывались такие, что
ни пройти ни проехать –
перегораживали улицы
белоснежные весёлые свадебные столы –
самые крепкие заграждения
против Горя и Смерти.
 
 
 
ГЛАВНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ ХЛЕБНИКОВА

Требуйте от поэта
что невозможно от требника!
Будущего времени космический агент,
бесприютный на земле Велимир Хлебников
ставил главный свой эксперимент.

На степном полустанке,
где ни печки-лавочки,
от ледяного ветра индевела полынь,
замерзала женщина,
и Хлебников из наволочки
жёг свои рукописи – превращал в теплынь.

Рукописи, в которых завтрашнего гены,
чудо слова русского, которое бог.
Обогрейте женщину,
если вы – гений,
подожгите рукописи у её ног!

На снегу согрейте белую лебёдку,
запалите рукописи, сметав в стог.
Если не спасёт её и её ребёнка,
То какое ж, к чёрту, ваше слово – бог?!

Наволочка, где вместо мятой подушки
набиты пламенные черновики –
вот что такое Поэзия.
Чтоб не мёрзли души,
да будут огню наши строки легки!

Испытаем, братия, стихи наши без трусости.
Вечный огонь беспощаден и свят.
Хорошо горят гениальные рукописи.
Плохие рукописи не горят.

 
 
 
КОНЕЦ ДЕКАБРЯ

Ты по снежному городу светловолосая шла
и глаза мои, словно собак, за собою вела.

Но кончается всё: сигареты, декабрь, игра,
и зрачки опустели, как собачья пуста конура.

Как футляры без скрипок, на стенах некстати висят
зеркала без твоих отражений. Декабрь. Арбат.

За стеною Гамбринус живёт – антикварный сверчок:
скрипка въелась в плечо, из руки прорастает смычок.

Я громаден и прям, будто выпрямленный горбач!
Так сыграй что-нибудь на мотив моей грусти, скрипач!

Переулочный снег. Переход. Каллиграммы следов.
Пара глаз за тобою – вернее, породистых псов.

Но ты входишь в метро, и они попадают впросак,
потому что в метро не пускают собак…

1973
 
 
 
* * *

О гончарный круг моего стола!
Глина замысла, как раба, смугла.
Вот кувшин стоит – изваяние,
синева – его содержание.

О широкий плуг моего стола!
Как весенний луг, грудь моя легла,
перепаханная, подзольная,
уготованная под зёрнышко.

О похожесть на плаху моего стола!
Пахнет кровью моей на тебе смола.
Это сто поэм – словно сто солдат
по ночам на мне топоры вострят.

О спасательный круг моего стола!
Пополам опять два моих весла,
на висках – морей соль горчащая.
Я хочу скорей стать гончарщиком.

О гончарный круг моего стола!
О широкий плуг моего стола!
О похожесть на плаху моего стола!
О спасательный круг моего стола!
 
 
 
ЗАКЛИНАНИЕ

Полюби меня злым –
добрым полюбит любая.
Жизнь у меня кривая,
но душа не рябая.
Полюби опустошённым,
как скворечник зимою,
полюби, пока жив,
даже если любви твоей
вовсе не стою.
Заклинаю тебя на любовь –
седую, последнюю.
Полюби, пока жив,
как любят мужей после смерти.
Помешавшийся на тебе,
заклинаю, чтоб ты
не умела
без меня сделать шага.
Душе подчиняется тело.
Отдаю тебе душу – за душу,
око – за око.
Календарь перевёрнут
рукой любопытного рока.
Заклинанье моё завтра сбудется
или без страха
голову на полушарие положу –
чем не плаха?
Или – заруби!
Или – полюби!
 
 
 
* * *

            Юнне Мориц

Это чёрная работа –
красоте учить кого-то.
Что отсталые народы,
что морального урода.

Боги были.
Сотворили
человека. Но забыли –
красоте недоучили.
И на радостях запили.
(А потом их упразднили.)

Почему-то, отчего-то
этой чёрною работой
заниматься неохота
ни царям, ни слесарям.
Но ведь кто-то в мире должен
это делать.
Эй, художник!
Эй, Поэт! – сию заботу
передали боги вам.

Незакончен и неточен,
жаждет мир, чтоб ты помог.
Ты – его чернорабочий,
но – чернорабочий бог!

Нет божественней занятья,
чем уроки красоты!
Отрицание распятья –
наши строчки и холсты.

Извините – не до ландышей.
Всего радостнее нам
человечество, разламывающее
хлеб искусства пополам.

Хлебом тем и озабочено,
ходит племя чудаков,
горбясь, как чернорабочие,
вдохновеннее богов.
 
 
 
* * *

Замолви слово за меня перед Судьбой.
Рок меня с кем-то перепутал – я другой.
Что сделал я ужасного иль злого?
Замолви слово!

Замолви слово за меня передо мной.
Я на ножах с собой, себе я враг ночной.
Передо мною за меня, смурного,
замолви слово!

Замолви слово за меня перед собой –
Звездою маленькой – Полярною звездой,
с которой вышла я из шторма рокового.
Замолви слово!

Спиной фортуна повернулась – не беда.
Сам от себя я отвернулся – не беда.
Перед Судьбой – перед собой – на все года
замолви слово…
 
 
 
БУДЬТЕ СОБОЮ!

Время
дамоклово
нависает
не над башкою, так над душою.
Стойкость, и только, в жизни спасает.
Не суетитесь. Будьте собою.

Что вас – колесовали любовью?
Раны посыпали крупною солью?
Если по-крупному споры с судьбою,
будьте крупны –
будьте собою!

Мне про тебя говорили такое,
что покраснели ели сыр-бора.
Тебе про меня говорили такое,
чего не слыхала веками Сорбонна.
Но, слава богу, до сплетен слабо нам.
Пусть говорят.
Мы будем собою.

Одна без тебя я алтына не стою.
Это как врозь со своею страною –
вроде бы я, но нечто другое.
Сердце здорово, да что-то с душою.
Буду с тобою –
буду собою.

Как же тебе всё идёт голубое –
и небо, и юбка клёш.
Я к тебе иду.
Я тебе тоже иду.
Но ещё больше ты мне идёшь.
Цельность в природе – это двое.
Неделимые, сами собою.

Мы с тобой полетим
над МГУ, Новодевичьим, ул. Герцена
и напишем моим самопишущим сердцем
крупными буквами над Москвою:
«Не суетитесь. Будьте крупны.
Будьте людьми. Будьте собою!»
 
 
 
* * *

Так невозможно –
ты возникаешь
наедине, при посторонних,
из навеваемых сквозняками
запаха лебединых черёмух.

Словно скульптура – но не конкретна,
вырастешь в сумерках меблирашки,
сноп
первосвящённого
света,
сон – но с приметами настоящего.

Где это видано – чтобы пытали
в наши-то годы – да красотою?
Мне заслужить тебя Словом едва ли.
Я и ногтя твоего не стою.

Нерукотворна, неправомерна
ты возникаешь ежевечерне –
или ты часом не Примавера,
что убежала от Боттичелли?

Дней наших беглость…
Щёк моих впалость…
Спят реактивные в аэродромах –
крылья их лёгкие надышались
запахом чистых гибких черёмух.

Времени парус…
Время такое,
что победит всё запах черёмух,
вот я и встану тогда над землёю
и назову твоё вольное имя…

 
 
 
* * *

Повторяйте за мной,
как я повторял за старцем,
покоряясь мудрости
и почитая седины:
«Пускай тебе мясо достанется,
а мне кости останутся,
воспитай, мастер, моего сына!»

Воспитай, мастер, моего балбеса.
Понимаю – этот труд непустяков,
но слишком стало много на земле
ремесленников,
надо, чтобы больше
было мастеров!

За Иуду от стыда сгорает осина,
Магдалина кается не у его ног…
Воспитай, мастер,
моего сына,
чтоб он смог,
чего не смог бог!

И не ради славы
или жизни сытной –
всё равно веки накроют пятаки,
но чтоб твой сын, мастер,
своего сына
к моему сыну
привёл в ученики!

Воспитай, мастер, моего сына!
Пусть под тобой не треснет земная кора.
В мире будут люди,
в людях будет сила,
пока будут в мире
мастера!
 
 
 
* * *

Ах, осыпаются наши слова
яблоками в траву!..
В детстве мы помощи просим – Уа,
взрослыми кличем – Ау!

Короток век, чтоб его коротать,
выкроен каждый час.
Главное, чтобы не проморгать
главного – в нас.

Мехом наружу наше Уа
вывернуто – Ау…
Ах, запрокинулась голова
в сосенную синеву!

Колкое время в охапку связать
и перемочь беду,
что-то успеть начертать-нашептать
между Уа и Ау…

1970
 
 
 
ТОСКА

Бьются голуби о моё окно.
Я не видел тебя давным-давно.

Хорошо Медведице высоко лежать,
и Большой и Малой –
им тебя видать…

Как окну не хочется быть окном! –
его голуби бьют молодым крылом,

его я прожигаю горячим лбом…
Остуди мою боль арктическим льдом.

Что я делал полжизни? – тебя искал
и тоску по тебе на горбу таскал,

Крым и рым прошёл, и морское дно.
Я тоскою крест-накрест заклеил окно,

и оно под дождём полощется,
словно флаг моего одиночества…
 
 
 
ДВА САМОЛЁТА

Два самолёта в небе ночном –
встречные – огоньками мигают.
Женщина в белом – в одном, а в другом –
в красном. Они друг о друге не знают.
Мысль об одном и о том же – о нём
их объединяет.

Женщина в красном:
«Подонок и шваль,
чтоб ему пусто было…»
Женщина в белом:
«Любимый, как жаль,
что я так поздно тебя полюбила…»

Он же лежит, виноватый как чёрт,
перед одной и другою.
То ли он выживет, то ли умрёт,
миг – и его пополам разорвёт,
словно за каждый тот самолёт
крепко привязан душою…
 
 
 
ПОРТРЕТ ПОЭТА

Поэт, похожий на лист осенний,
как вам живётся на карусели,
несущей сёла, поля, марсели,
где подмастерья и фарисеи
глотают фильмы в двенадцать серий
и знать не знают своих мистерий?

«За сорок с лишним кругов на роко-
вой площадке по кличке Рифма
я убедился, что сила лимфы
преобладает над силой духа
и это жизни выходит боком.
Но жизнь – не место для потаскухи
и быдловатого подонка:
она волшебна, как ветвь барокко,
что ловко и в то же время ломко
стремится кверху, златою плотью
переходя в состоянье духа.

Над ней трудился великий плотник,
мне даже пыль на ней драгоценна.
Дух – галактическая плацента.
И не кривите созвучьем ухо –
есть дух барокко, а у порока
морали нет, а не то что духа».
Поэт летящий, певец Арбата,
усыновлённый листопадом,
вам ставки делать иные надо –
уже скучает по вас лопата,
а ваше сердце всё жизни радо,
не сознавая – в чём виновато.

«За сорок с лишним кругов – как выше
я говорил, – среди нуворишей,
художников и людей со званьем,
среди подавленных и среди стоиков,
я не изведал разочарованья –
душа окрепла, а не отсохла,
я сыном был, я познал отцовство,
ложь различая под всяким соусом,
я утверждаю, как прежде: стоит
на жизнь смотреть как на чудо-дерево,
сгорать от горя, но вечно веруя,
что неподвластна судьбе-воровке,
фашисту, цинику, шалопаю
ветвь золочёного барокко,
да, ветвь барокко золотая!
А сердце – в чём оно виновато? –
во многом, верно, но больше в том, что
разрывается, когда подошвы
подонков топчут красоту
и, алча крови, как чёрт с лампадой,
ей, беззащитной, кричат: «Ату!»
Мне в листопаде слышатся блюзы.
Темноволосых иль светло-русых
поэтов сравнивают с листвой.
Согласен, только б машину ужаса
на мостовой закрутило юзом
и – под откос, чтобы вы, похрустывая,
шли дальше по земле золотой…»
 
 
 
ГУБНЫЕ ГАРМОШКИ

Солдатам пришлись по душе губные гармошки,
и независимо от музыкального слуха –
абсолютен он
или медведь наступил на ухо, –
в минуты затишья
мусолят солдаты губные гармошки.

Научились играть –
легко, как семечки лузгать.
Над руинами Европы – довоенная музыка.
Немецкие гармошки
учатся мелодии русской.
Два лейтенанта играют,
сидя на крыле «кукурузника».

Что играют они,
в общем-то никого не касается.
Молодые, тоскующие однолюбы…
И такая музыка –
словно их губ касаются
жён и невест позабытые губы…
 
 
 
* * *

          Василию Аксёнову

В дни листопада,
в канун холодов*
можно отшельничать, жить нелюдимо,
да оторвёт вдруг от черновиков
лёт лебединый,
лёт лебединый.

И выбегаешь, пестун городской,
джинсы заляпав рыжею глиной, –
боже мой,
что это сделал с тобой
лёт лебединый,
лёт лебединый?

К небу – лицом,
что ты им поверял
страстно, молитвенно и торопливо?
В волосы пряча лицо, не шептал
той,
что при всех называешь любимой,
другу, бумаге...
Ни с кем на земле
не был зажимистым иль половинным...
Но что-то есть,
что только тебе
молвить возможно,
лёт лебединый.

Лёт лебединый – посторонись
всё реактивное, рядом – нелепо!
Лёт лебединый –
буквами птиц
пишется
биография неба.

Благословляя полёт, испроси
благословения на поединок...
Если виновен – вину отпусти,
лёт лебединый,
лёт лебединый.

В памяти долго будет белеть
стая серебряных пилигримов.
Разумом это не уразуметь:
необъяснимо –
лёт лебединый.

Вновь затворишься, забросишь дела
и под мерцанье свечи стеариновой
вдруг ощутишь –
обретают слова
лёт лебединый,
лёт лебединый…
---
*Из цикла «Лёт лебединый»

1972-1973
 
 
 
* * *

Я не забуду своей колыбельной
и не услышу своей поминальной.
Руки на лире умрут самодельной,
вырастет тополь пирамидальный,

станет земля мне рубахой нательной,
жизнь наградит меня вечной медалью:
на лицевой стороне – колыбельная,
на обороте её – поминальная…

Жил не робея. Был коробейником
слова. Надеялся на понимание.
Тратил слова все на колыбельные,
не припасал их на поминальные.

Всё – до свидания. Все – до свидания.
Днём это будет иль ночью метельною?
Белого тополя произрастание
и колыбельная, колыбельная…

1972

 
 
 
* * *

Но ты улыбнулась с портрета*
из-под чёрных полей:
«Люблю тебя не за поэта,
а за то, что ты – дуралей,
за то, что ты, недотёпа,
в любви, при всём твоём опыте,
не можешь понять ни чёрта.
Мы душу спасаем от копоти.
С любовью, как с музыкой, хлопотно,
но без неё – пустота.
Люблю, что ты не блефуешь,
полжизни послав к чертям,
и ещё за то, что ревнуешь
не к прошлому, а к зеркалам.
Я тоже, как ты, дурёха,
любимый мой дуралей.
Не быт выгибает – эпоха
поля на шляпе моей.
И высшая современность,
наверное, чистота
и светлая откровенность,
что сблизила наши уста.
Целую тебя беззащитно,
не помня самой себя.
И вовсе я не кувшинка,
а баба, что любит тебя...

---
*Фрагмент из «Портрета молодой женщины в чёрной шляпе».

1973
 
 
 
ПЕРЕПЛЫВИ ВОЛГУ

Так дышат олени, уйдя от погони, вдыхая свободу,
и лижут разбитое бегом копыто…

Будь проклята трижды, Любимая, и позабыта!
Как дышат олени, уйдя от погони, – вдыхаю свободу.

Всё солью, всё крупною солью судьба усыпает дорогу.
Солёные звёзды в зелёную падают Волгу.
Так солоно всё – хоть молчи, хоть кричи, хоть рыдай,
хоть пей самогонку и рукавом заедай!

Так что же мне делать с моей Лорелеей в крови –
вскрыть вены и подпись поставить влюблённою кровью?
При слове «что делать» я старое вспомнил присловье:
когда занеможется – Волгу переплыви.

Так на меня, Волга, своей синевы удостой,
отмой меня, как отмывают песок золотой,
и если ко мне применимо достоинство – жить,
да будет дано мне осилить, не кануть, доплыть!

А с ней, Лорелеей, – ничем её не перемочь,
и пенье её – это, может, одно, что нетленно
в крови моей пленной и в этой солёной Вселенной.
Да станет святым испытанием мне эта ночь!

Так, значит, с разбега, и вниз головою, и вплавь,
чрез этот расплавленный синего времени сплав –
навстречу судьбе, Лорелее, навстречу рассвету –
переплыви Волгу,
переплыви Лету…

 
 
 
ЗВЕЗДА

Я выбегу, как мальчик из дверей,
Рождественских встревожу снегирей,
Звезду увижу и припомню образ
Другой, пришедшей к людям для добра,
Звезды в созвездье Павла и Петра,
Её души всемирную бездонность.
О, все на свете Павлы и Петры!
Добры с ней будьте так же, как мудры.
И вы, все безымянные мужчины,
Отважны будьте рядом с той звездой,
Напоминающею чистотой
Одновременно флейту и лучину.
Она не спит до самого утра,
Звезда в созвездье Павла и Петра,
И счастлив Павел, и его сиянье –
Зияние его открытых ран,
И Пётр следит, чтоб сызнова обман
Не сотворили славные земляне.
Звезда, благодарю за то, что ты
Так дерзко не боишься высоты.
За то, что лесоруб в помятой кепке,
Столетнею заросший бородой,
Стоит ошеломлённый пред тобой,
Не рубит лес, не рассыпает щепки…

 
 
 
* * *

На земле или на звёздах,
Не стара и не юна,
В наше тело, как в повозку,
Лошадь жизни впряжена.
Эта в яблоках лошадка
То – рысцою, то – в намёт.
То споткнётся там, где гладко,
То скользит, хотя не лёд.
Ей ни пряника не надо,
Ни тем более кнута.
Не робеет на парадах,
Не чурается труда.
Лошадь жизни…
Медный всадник
И отечества алтарь…
Не подкрадывайся сзади,
Царь ты или пономарь.
Мы не вечны. Лошадь вечна,
Ею движет только новь.
И звенит её уздечка
По названию «любовь».

 
 
 
ЗИМА 1799 ГОДА

Вдоль по улице немецкой
Сани скорые летят.
Барин с барыней любезно
По-французски говорят.
Кличут барыню Надеждой,
Кличут барина Сергей.
Под парижскою одеждой
Чадо торкается в ней.
Александром, Александром
Они сына назовут!
Запасайте талисманы,
Что его не упасут.
Снег. Подковы. Снег. Подолы.
Бьются сорок сороков,
Шапки смахивая долу
Со дворян и мужиков.
В доме свечи оплывали,
На день стал короче век…
Тихо дворники сметали
Для дуэли первый снег.

 
 
 
* * *

Покорясь долгожданному слову,
На бегу приминая траву,
ты примчишься по первому зову,
только я тебя не позову.
И чиста, словно после причастья,
ляжешь в ночь,
как несжатая рожь…
Я бы тоже примчался, примчался,
только ты меня не позовёшь…

 
 
 
* * *

Если я забуду тебя раньше моей смерти,
если звать перестану своей,
то пускай тогда на могиле моей
не растет и пырей.
При живой жене живу холостой,
при родной при матери – сирота.
В дом чужой попросился я на постой,
а своя квартира пуста.
Да хранит тебя Бог, пока ты без меня
топором ледяной обиваешь порог,
Да хранит тебя Бог!
В городе пошёл долгожданный снег
Ну, падай, падай, снег, крути свой белый сальто…
Двенадцатого месяца пошёл десятый час.
Ну, падай, падай, снег, на чёрные асфальты,
По праву циркачей, разбейся, как гимнаст.
В шарманке декабря ты – песенка о грусти…
Ну, падай, падай, снег, на тени от людей
И на самих людей – тебя сегодня впустят
звенящим петушком на готику церквей.
Покаты плечи крыш, и у тебя заданье:
Придать им белизну девичьего плеча;
Ну, падай, падай, снег, сойди в горизонтальность
Извилистым путем скрипичного ключа.
Ты нынче одержим болезнью нумизмата,
Коллекцию следов перебираешь ты,
А я похож на пса, который безвозвратно
В метели потерял любимые следы.
Ну, падай, падай, снег, в ладони монументов,
Подслушивая смех и покрывая грех,
Свидетель чьих-то слёз, участник комплиментов,
Надсмотрщик мостовых… Ну, падай, падай, снег.
Ну, падай, падай, снег. Мы в декабре бессильны –
Стоим, занесены, и сыплется на нас,
Как будто мы часы песочные разбили…
Двенадцатого месяца одиннадцатый час.

 
 
 
* * *

Под занавес лета,
когда уже песенка августа спета.
И, кажется, выпадет решкой
Вечернего солнца монета.
Вдруг вспыхивает
Семидневное бабье лето,
Как семь сердоликов
сентябрьского браслета.

Хохочет крылатый
Мальчонка с колчаном и тоненьким луком,
Рискуя однажды свалиться
С потешного велосипеда.
Он стрелами женщин
Пронзает, как будто опилочных кукол.
Пернатые стрелы - отрава, известно поэтам.

Наглец белокрылый -
Он жертвы не ждет и не ищет объекта.
Что юная школьница, что инженер,
Что жена страхагента.
Без промаха бьет.
И его откровенное кредо -
Всех, кто не подходит под занавес жизни, -
Под занавес лета.

Чего не сумела весна-
Совершит бабье лето.
На счастье нет вето.
Так выдумано - ля вита.
Что нашей судьбы мы не можем
предвидеть кульбита,
Но ты вдруг вплела
в свои волосы белую ленту.

Под занавес лета
Сентябрь листопадом
наполнит кисеты.
И клин лебединый,
сквози сеть паутины
За облако метит.
Понятней душа и
осыпана звоном бригета
Земля, на которой
мерцает таинственным светом:

Художник с певицей,
Студентка в обьятьях студента.
Кассирша с таксистом,
Трубач и солистка балета.
Все, кто наповал вновь
стрелой возрожденья пробиты.
Одной на двоих,
Словно Мастер и Маргарита.

 
 
 
* * *

Уходя, оставлю свет
В комнатушке обветшалой,
Невзирая на запрет
Правил противопожарных.

У любви гарантий нет —
Это очень скверно, братцы,
Но, уходя, оставьте свет
В тех, с кем выпадет расстаться!

Жаль, что неизбежна смерть,
Но возможна сатисфакция:
Уходя оставить свет —
Это больше, чем остаться.


 
 
* * *

Во мне умирает прозаик,
увидевший белый свет
пронзительными глазами,
как не увидел поэт.

Паденья и взлёты эпохи,
страстей и ошибок замес,
кто дьяволы и кто боги –
увидел он без завес.

Но душу его пронзает
судьбы беспощадный стилет…
Во мне умирает прозаик.
Его отпевает поэт.

 
 
 
* * *

Ты шла как формула Весны,
и все тебя решали
и, оборачиваясь,
выдыхали свой ответ.
Но даже если вместе взять
холсты, стихи, скрижали,
не вытанцовывается
ответ на белый свет.

Чему равны твои глаза,
чему равна улыбка?
Смешно, чтоб тайна рук и ног
была как дважды два!
Стал гением, кто допустил,
ища тебя, ошибку –
решив, что он решил тебя.
А тайна всё жива.

Я знаю двух учеников,
приблизившихся к цели.
Их гениальные холсты –
как бы черновики
решений формулы Весны.
Волшебен Боттичелли,
он бы решил, да стал плести
антихристу венки.

А в Петрограде голодал
всемирно неизвестный
Филонов Павел – комиссар,
сменивший пистолет
на кисть. Он формулу Весны
решительно, но трезво
решил. Но чем точней ответ,
тем сказочней секрет.

Флоренция и Петроград
хранят нам две шпаргалки.
Но я им предпочту тебя,
а формулу Весны
решить и будущей зимой
не будет нереальным,
раз гениальнее любви
нет в мире новизны.

 
 
 
* * *

Ну, падай, падай, снег, крути свой белый сальто...
Двенадцатого месяца пошел десятый час.
Ну, падай, падай, снег, на черные асфальты,
По праву циркача разбейся, как гимнаст.

В шарманке декабря ты - песенка о грусти...
Ну, падай, падай, снег, на тени от людей
И на самих людей – тебя сегодня впустят
Звенящим петушком на готику церквей.

Покаты плечи крыш, и у тебя заданье:
Придать им белизну девичьего плеча;
Ну, падай, падай, снег, сойди в горизонтальность
Извилистым путем скрипичного ключа.

Ты нынче одержим болезнью нумизмата,
Коллекцию следов перебираешь ты,
А я похож на пса, который безвозвратно
В метели потерял любимые следы.

Ну, падай, падай, снег, в ладони монументов,
Подслушивая смех и покрывая грех,
Свидетель чьих-то слез, участник комплиментов,
Надсмотрщик мостовых... Ну, падай, падай снег.

Ну, падай, падай, снег. Мы в декабре бессильны -
Стоим, занесены, и сыпется на нас,
Как будто мы часы песочные разбили...
Двенадцатого месяца одиннадцатый час.

 
 
 
* * *

Под монолог
в тебя влюбленного ливня,
выворачивающего душу наружу,
рвущегося сквозь потолок,
с полночи до рассвета взахлеб, наивно
имя твое вплетающего в монолог,
я, пожалованный сединой раньше времени,
я, упустивший сквозь пальцы
молодости золотоносный песок,
поддакиваю ливню,
внимаю его бредням,
и у нас получается диалог.
Он твердит, что ты чудо,
он держит меня под локоть.
От первого до третьего Рима
он все исходил, длинноног.
«Да-да», — до меня доносится
журавлей невидимых клекот.
Как долог и как согласен
журавлей и дождя диалог!
Я, знающий язык дождя,
как радист —
азбуку Морзе,
я, почитающий Слово,
как золото чтит вор,
говорю с тобою по-русски —
не понимаешь, говорю на языке розы,
но все равно не получается у нас разговор.
Не получается, не ладится, не клеится...
Ни лекарства от этого, ни ворожбы, ни врача...
Дождь стоит,
как живая
дрожащая лестница,
по которой
я спустился
тебе сказать
«Прощай!».

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика