Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваПятница, 19.07.2019, 19:59



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Осип Мандельштам

Воронежские стихи

         (часть 2)

 
 
x x x

Я нынче в паутине световой --
Черноволосой, светло-русой,--
Народу нужен свет и воздух голубой,
И нужен хлеб и снег Эльбруса.

И не с кем посоветоваться мне,
А сам найду его едва ли:
Таких прозрачных, плачущих камней
Нет ни в Крыму, ни на Урале.

Народу нужен стих таинственно-родной,
Чтоб от него он вечно просыпался
И льнянокудрою, каштановой волной --
Его звучаньем -- умывался.

19 января 1937

 
 
x x x

Где связанный и пригвожденный стон?
Где Прометей -- скалы подспорье и пособье?
А коршун где -- и желтоглазый гон
Его когтей, летящих исподлобья?

Тому не быть: трагедий не вернуть,
Но эти наступающие губы --
Но эти губы вводят прямо в суть
Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

Он эхо и привет, он веха, нет -- лемех.
Воздушно-каменный театр времен растущих
Встал на ноги, и все хотят увидеть всех --
Рожденных, гибельных и смерти не имущих.

19 января -- 4 февраля 1937

 
 
x x x

Как землю где-нибудь небесный камень будит,
Упал опальный стих, не знающий отца.
Неумолимое -- находка для творца --
Не может быть другим, никто его не судит.

20 января 1937

 
 
x x x

Слышу, слышу ранний лед,
Шелестящий под мостами,
Вспоминаю, как плывет
Светлый хмель над головами.

С черствых лестниц, с площадей
С угловатыми дворцами
Круг Флоренции своей
Алигьери пел мощней
Утомленными губами.

Так гранит зернистый тот
Тень моя грызет очами,
Видит ночью ряд колод,
Днем казавшихся домами.

Или тень баклуши бьет
И позевывает с вами,

Иль шумит среди людей,
Греясь их вином и небом,

И несладким кормит хлебом
Неотвязных лебедей.

21 -- 22 января 1937

 
 
x x x

Люблю морозное дыханье
И пара зимнего признанье:
Я -- это я, явь -- это явь...

И мальчик, красный как фонарик,
Своих салазок государик
И заправила, мчится вплавь.

И я -- в размолвке с миром, с волей --
Заразе саночек мирволю --
В сребристых скобках, в бахромах,--

И век бы падал векши легче,
И легче векши к мягкой речке --
Полнеба в валенках, в ногах...

24 января 1937

 
 
x x x

Средь народного шума и спеха,
На вокзалах и пристанях
Смотрит века могучая веха
И бровей начинается взмах.

Я узнал, он узнал, ты узнала,
А потом куда хочешь влеки --
В говорливые дебри вокзала,
В ожиданья у мощной реки.

Далеко теперь та стоянка,
Тот с водой кипяченой бак,
На цепочке кружка-жестянка
И глаза застилавший мрак.

Шла пермяцкого говора сила,
Пассажирская шла борьба,
И ласкала меня и сверлила
Со стены этих глаз журьба.

Много скрыто дел предстоящих
В наших летчиках и жнецах,
И в товарищах реках и чащах,
И в товарищах городах...

Не припомнить того, что было:
Губки жарки, слова черствы --
Занавеску белую било,
Несся шум железной листвы.

А на деле-то было тихо,
Только шел пароход по реке,
Да за кедром цвела гречиха,
Рыба шла на речном говорке.

И к нему, в его сердцевину
Я без пропуска в Кремль вошел,
Разорвав расстояний холстину,
Головою повинной тяжел...

Январь 1937

 
 
x x x

Если б меня наши враги взяли
И перестали со мной говорить люди,
Если б лишили меня всего в мире:
Права дышать и открывать двери
И утверждать, что бытие будет
И что народ, как судия, судит,--
Если б меня смели держать зверем,
Пищу мою на пол кидать стали б,--
Я не смолчу, не заглушу боли,
Но начерчу то, что чертить волен,
И, раскачав колокол стен голый
И разбудив вражеской тьмы угол,
Я запрягу десять волов в голос
И поведу руку во тьме плугом --
И в глубине сторожевой ночи
Чернорабочей вспыхнут земле очи,
И -- в легион братских очей сжатый --
Я упаду тяжестью всей жатвы,
Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы --
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.

<Первые числа> февраля -- начало марта 1937

 
 
x x x

Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок...
От замкнутых я, что ли, пьян дверей? --
И хочется мычать от всех замков и скрепок.

И переулков лающих чулки,
И улиц перекошенных чуланы --
И прячутся поспешно в уголки
И выбегают из углов угланы...

И в яму, в бородавчатую темь
Скольжу к обледенелой водокачке
И, спотыкаясь, мертвый воздух ем,
И разлетаются грачи в горячке --

А я за ними ахаю, крича
В какой-то мерзлый деревянный короб:
-- Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей разговора б!

1 февраля 1937

 
 
x x x

Обороняет сон мою донскую сонь,
И разворачиваются черепах маневры --
Их быстроходная, взволнованная бронь
И любопытные ковры людского говора...

И в бой меня ведут понятные слова --
За оборону жизни, оборону
Страны-земли, где смерть уснет, как днем сова...
Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными.

Необоримые кремлевские слова --
В них оборона обороны
И брони боевой -- и бровь, и голова
Вместе с глазами полюбовно собраны.

И слушает земля -- другие страны -- бой,
Из хорового падающий короба:
-- Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой,--
И хор поет с часами рука об руку.

<18 января> -- 11 февраля 1937

 
 
x x x

Как светотени мученик Рембрандт,
Я глубоко ушел в немеющее время,
И резкость моего горящего ребра
Не охраняется ни сторожами теми,
Ни этим воином, что под грозою спят.

Простишь ли ты меня, великолепный брат
И мастер и отец черно-зеленой теми,--
Но око соколиного пера
И жаркие ларцы у полночи в гареме
Смущают не к добру, смущают без добра
Мехами сумрака взволнованное племя.

4 февраля 1937

 
 
x x x

Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева,
И парус медленный, что облаком продолжен,--
Я с вами разлучен, вас оценив едва:
Длинней органных фуг, горька морей трава --
Ложноволосая -- и пахнет долгой ложью,
Железной нежностью хмелеет голова,
И ржавчина чуть-чуть отлогий берег гложет...
Что ж мне под голову другой песок подложен?
Ты, горловой Урал, плечистое Поволжье
Иль этот ровный край -- вот все мои права,--
И полной грудью их вдыхать еще я должен.

4 февраля 1937

 
 
x x x

Еще он помнит башмаков износ --
Моих подметок стертое величье,
А я -- его: как он разноголос,
Черноволос, с Давид-горой гранича.

Подновлены мелком или белком
Фисташковые улицы-пролазы:
Балкон -- наклон -- подкова -- конь -- балкон,
Дубки, чинары, медленные вязы...

И букв кудрявых женственная цепь
Хмельна для глаза в оболочке света,--
А город так горазд и так уходит в крепь
И в моложавое, стареющее лето.

7 -- 11 февраля 1937

 
 
x x x

Пою, когда гортань сыра, душа -- суха,
И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье:
Здорово ли вино? Здоровы ли меха?
Здорово ли в крови Колхиды колыханье?
И грудь стесняется,-- без языка -- тиха:
Уже я не пою -- поет мое дыханье --
И в горных ножнах слух, и голова глуха...

Песнь бескорыстная -- сама себе хвала:
Утеха для друзей и для врагов -- смола.

Песнь одноглазая, растущая из мха,--
Одноголосый дар охотничьего быта,--
Которую поют верхом и на верхах,
Держа дыханье вольно и открыто,
Заботясь лишь о том, чтоб честно и сердито
На свадьбу молодых доставить без греха.

8 февраля 1937

 
 
x x x

Вооруженный зреньем узких ос,
Сосущих ось земную, ось земную,
Я чую все, с чем свидеться пришлось,
И вспоминаю наизусть и всуе.

И не рисую я, и не пою,
И не вожу смычком черноголосым:
Я только в жизнь впиваюсь и люблю
Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло
Заставить -- сон и смерть минуя --
Стрекало воздуха и летнее тепло
Услышать ось земную, ось земную...

8 февраля 1937

 
 
x x x

Были очи острее точимой косы --
По зегзице в зенице и по капле росы,--

И едва научились они во весь рост
Различать одинокое множество звезд.

9 февраля 1937

 
 
x x x

Как дерево и медь -- Фаворского полет,--
В дощатом воздухе мы с временем соседи,
И вместе нас ведет слоистый флот
Распиленных дубов и яворовой меди.

И в кольцах сердится еще смола, сочась,
Но разве сердце -- лишь испуганное мясо?
Я сердцем виноват -- и сердцевины часть
До бесконечности расширенного часа.

Час, насыщающий бесчисленных друзей,
Час грозных площадей с счастливыми глазами...
Я обведу еще глазами площадь всей-
<Всей> этой площади с ее знамен лесами.

11 февраля 1937

 
 
x x x

Я в львиный ров и в крепость погружен
И опускаюсь ниже, ниже, ниже
Под этих звуков ливень дрожжевой --
Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

Как близко, близко твой подходит зов --
До заповедей роды и первины --
Океанийских низка жемчугов
И таитянок кроткие корзины...

Карающего пенья материк,
Густого голоса низинами надвинься!
Богатых дочерей дикарско-сладкий лик
Не стоит твоего -- праматери -- мизинца.

Не ограничена еще моя пора:
И я сопровождал восторг вселенский,
Как вполголосная органная игра
Сопровождает голос женский.

12 февраля 1937

 
 
Стихи о неизвестном солдате

Этот воздух пусть будет свидетелем,
Дальнобойное сердце его,
И в землянках всеядный и деятельный
Океан без окна -- вещество...

До чего эти звезды изветливы!
Все им нужно глядеть -- для чего?
В осужденье судьи и свидетеля,
В океан без окна, вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель,--
Безымянная манна его,--
Как лесистые крестики метили
Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые
Убивать, холодать, голодать
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилой
Без руля и крыла совладать.

И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами --
Растяжимых созвездий шатры,
Золотые созвездий жиры...

Сквозь эфир десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число, опрозрачненный
Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою:
-- Я не Лейпциг, я не Ватерлоо,
Я не Битва Народов, я новое,
От меня будет свету светло.

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей,
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей.

Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте,--
Доброй ночи! всего им хорошего
От лица земляных крепостей!

Неподкупное небо окопное --
Небо крупных оптовых смертей,--
За тобой, от тебя, целокупное,
Я губами несусь в темноте --

За воронки, за насыпи, осыпи,
По которым он медлил и мглил:
Развороченных -- пасмурный, оспенный
И приниженный -- гений могил.

Хорошо умирает пехота,
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота,
И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека --
Им обоим найдется работа,
И стучит по околицам века
Костылей деревянных семейка,--
Эй, товарищество, шар земной!

Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб -- от виска до виска,--
Чтоб в его дорогие глазницы
Не могли не вливаться войска?

Развивается череп от жизни
Во весь лоб -- от виска до виска,--
Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится,--
Чаша чаш и отчизна отчизне,
Звездным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья -- Шекспира отец...

Ясность ясеневая, зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Словно обмороками затоваривая
Оба неба с их тусклым огнем.

Нам союзно лишь то, что избыточно,
Впереди не провал, а промер,
И бороться за воздух прожиточный --
Эта слава другим не в пример.

И сознанье свое затоваривая
Полуобморочным бытием,
Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнем?

Для того ль заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

Слышишь, мачеха звездного табора,
Ночь, что будет сейчас и потом?

Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком:
-- Я рожден в девяносто четвертом,
Я рожден в девяносто втором...--
И в кулак зажимая истертый
Год рожденья -- с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом:
-- Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году -- и столетья
Окружают меня огнем.

1 -- 15 марта 1937

 
 
x x x

Я молю, как жалости и милости,
Франция, твоей земли и жимолости,

Правды горлинок твоих и кривды карликовых
Виноградарей в их разгородках марлевых.

В легком декабре твой воздух стриженый
Индевеет -- денежный, обиженный...

Но фиалка и в тюрьме: с ума сойти в безбрежности!
Свищет песенка -- насмешница, небрежница,--

Где бурлила, королей смывая,
Улица июльская кривая...

А теперь в Париже, в Шартре, в Арле
Государит добрый Чаплин Чарли --

В океанском котелке с растерянною точностью
На шарнирах он куражится с цветочницей...

Там, где с розой на груди в двухбашенной испарине
Паутины каменеет шаль,
Жаль, что карусель воздушно-благодарная
Оборачивается, городом дыша,--

Наклони свою шею, безбожница
С золотыми глазами козы,
И кривыми картавыми ножницами
Купы скаредных роз раздразни.

3 марта 1937

 
 
Реймс -- Лаон

Я видел озеро, стоявшее отвесно,--
С разрезанною розой в колесе
Играли рыбы, дом построив пресный.
Лиса и лев боролись в челноке.

Глазели внутрь трех лающих порталов
Недуги -- недруги других невскрытых дуг.
Фиалковый пролет газель перебежала,
И башнями скала вздохнула вдруг,--

И, влагой напоен, восстал песчаник честный,
И средь ремесленного города-сверчка
Мальчишка-океан встает из речки пресной
И чашками воды швыряет в облака.

4 марта 1937

 
 
x x x

На доске малиновой, червонной,
На кону горы крутопоклонной,--
Втридорога снегом напоенный,
Высоко занесся санный, сонный,--
Полу-город, полу-берег конный,
В сбрую красных углей запряженный,
Желтою мастикой утепленный
И перегоревший в сахар жженый.
Не ищи в нем зимних масел рая,
Конькобежного голландского уклона,--
Не раскаркается здесь веселая, кривая,
Карличья, в ушастых шапках стая,--
И, меня сравненьем не смущая,
Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный,
Как сухую, но живую лапу клена
Дым уносит, на ходулях убегая...

6 марта 1937

 
 
x x x

Я скажу это начерно, шопотом,
Потому что еще не пора:
Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.

И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище --
Раздвижной и прижизненный дом.

9 марта 1937

 
 
Тайная вечеря

Небо вечери в стену влюбилось,--
Все изрублено светом рубцов --
Провалилось в нее, осветилось,
Превратилось в тринадцать голов.

Вот оно -- мое небо ночное,
Пред которым как мальчик стою:
Холодеет спина, очи ноют.
Стенобитную твердь я ловлю --

И под каждым ударом тарана
Осыпаются звезды без глав:
Той же росписи новые раны --
Неоконченной вечности мгла...

9 марта 1937

 
 
x x x

Заблудился я в небе -- что делать?
Тот, кому оно близко,-- ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть.

Не разнять меня с жизнью: ей снится
Убивать и сейчас же ласкать,
Чтобы в уши, в глаза и в глазницы
Флорентийская била тоска.

Не кладите же мне, не кладите
Остроласковый лавр на виски,
Лучше сердце мое разорвите
Вы на синего звона куски...

И когда я усну, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг,
Он раздастся и глубже и выше --
Отклик неба -- в остывшую грудь.

9 -- 19 марта 1937

 
 
x x x

Заблудился я в небе -- что делать?
Тот, кому оно близко,-- ответь!
Легче было вам, Дантовых девять
Атлетических дисков, звенеть,
Задыхаться, чернеть, голубеть.

Если я не вчерашний, не зряшний,--
Ты, который стоишь надо мной,
Если ты виночерпий и чашник --
Дай мне силу без пены пустой
Выпить здравье кружащейся башни --
Рукопашной лазури шальной.

Голубятни, черноты, скворешни,
Самых синих теней образцы,--
Лед весенний, лед вышний, лед вешний --
Облака, обаянья борцы,--
Тише: тучу ведут под уздцы.

9 -- 19 марта 1937

 
 
x x x

Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя --
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.

Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок.

Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом,--

Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом,--
Только их не спугнуть, не изранить бы --
Хорошо, если мы доживем...

То, что я говорю, мне прости...
Тихо-тихо его мне прочти...

15 марта 1937

 
 
Рим

Где лягушки фонтанов, расквакавшись
И разбрызгавшись, больше не спят
И, однажды проснувшись, расплакавшись,
Во всю мочь своих глоток и раковин
Город, любящий сильным поддакивать,
Земноводной водою кропят,--

Древность легкая, летняя, наглая,
С жадным взглядом и плоской ступней,
Словно мост ненарушенный Ангела
В плоскоступьи над желтой водой,--

Голубой, онелепленный, пепельный,
В барабанном наросте домов --
Город, ласточкой купола лепленный
Из проулков и из сквозняков,--
Превратили в убийства питомник
Вы, коричневой крови наемники,
Италийские чернорубашечники,
Мертвых цезарей злые щенки...

Все твои, Микель Анджело, сироты,
Облеченные в камень и стыд,--
Ночь, сырая от слез, и невинный
Молодой, легконогий Давид,
И постель, на которой несдвинутый
Моисей водопадом лежит,--
Мощь свободная и мера львиная
В усыпленьи и в рабстве молчит.

И морщинистых лестниц уступки --
В площадь льющихся лестничных рек,--
Чтоб звучали шаги, как поступки,
Поднял медленный Рим-человек,
А не для искалеченных нег,
Как морские ленивые губки.

Ямы Форума заново вырыты
И открыты ворота для Ирода,
И над Римом диктатора-выродка
Подбородок тяжелый висит.

16 марта 1937

 
 
x x x

Чтоб, приятель и ветра и капель,
Сохранил их песчаник внутри,
Нацарапали множество цапель
И бутылок в бутылках зари.

Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд,
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчит пустячком пирамид.

То ли дело любимец мой кровный,
Утешительно-грешный певец,--
Еще слышен твой скрежет зубовный,
Беззаботного права истец...

Размотавший на два завещанья
Слабовольных имуществ клубок
И в прощанье отдав, в верещанье
Мир, который как череп глубок;

Рядом с готикой жил озоруючи
И плевал на паучьи права
Наглый школьник и ангел ворующий,
Несравненный Виллон Франсуа.

Он разбойник небесного клира,
Рядом с ним не зазорно сидеть:
И пред самой кончиною мира
Будут жаворонки звенеть.

18 марта 1937

 
 
Кувшин

Длинной жажды должник виноватый,
Мудрый сводник вина и воды,--
На боках твоих пляшут козлята
И под музыку зреют плоды.

Флейты свищут, клевещут и злятся,
Что беда на твоем ободу
Черно-красном -- и некому взяться
За тебя, чтоб поправить беду.

21 марта 1937

 
 
x x x

Гончарами велик остров синий --
Крит зеленый,-- запекся их дар
В землю звонкую: слышишь дельфиньих
Плавников их подземный удар?

Это море легко на помине
В осчастливленной обжигом глине,
И сосуда студеная власть
Раскололась на море и страсть.

Ты отдай мне мое, остров синий,
Крит летучий, отдай мне мой труд
И сосцами текучей богини
Воскорми обожженный сосуд.

Это было и пелось, синея,
Много задолго до Одиссея,
До того, как еду и питье
Называли "моя" и "мое".

Выздоравливай же, излучайся,
Волоокого неба звезда
И летучая рыба -- случайность
И вода, говорящая "да".

<21 марта> 1937

 
 
x x x

О, как же я хочу,
Не чуемый никем,
Лететь вослед лучу,
Где нет меня совсем.

А ты в кругу лучись --
Другого счастья нет --
И у звезды учись
Тому, что значит свет.

Он только тем и луч,
Он только тем и свет,
Что шопотом могуч
И лепетом согрет.

И я тебе хочу
Сказать, что я шепчу,
Что шопотом лучу
Тебя, дитя, вручу...

23 марта -- начало мая 1937

 
 
x x x

Нереиды мои, нереиды,
Вам рыданья -- еда и питье,
Дочерям средиземной обиды
Состраданье обидно мое.

Март 1937

 
 
x x x

Флейты греческой тэта и йота --
Словно ей не хватало молвы --
Неизваянная, без отчета,
Зрела, маялась, шла через рвы.

И ее невозможно покинуть,
Стиснув зубы, ее не унять,
И в слова языком не продвинуть,
И губами ее не размять.

А флейтист не узнает покоя:
Ему кажется, что он один,
Что когда-то он море родное
Из сиреневых вылепил глин...

Звонким шопотом честолюбивым,
Вспоминающих топотом губ
Он торопится быть бережливым,
Емлет звуки -- опрятен и скуп.

Вслед за ним мы его не повторим,
Комья глины в ладонях моря,
И когда я наполнился морем --
Мором стала мне мера моя...

И свои-то мне губы не любы --
И убийство на том же корню --
И невольно на убыль, на убыль
Равноденствие флейты клоню.

7 апреля 1937

 
 
x x x

Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка,
И на щеки ее восковые
Ни одна не скатилась слезинка.

Не гадают цыганочки кралям,
Не играют в Купеческом скрипки,
На Крещатике лошади пали,
Пахнут смертью господские Липки,

Уходили с последним трамваем
Прямо за город красноармейцы,
И шинель прокричала сырая:
-- Мы вернемся еще -- разумейте...

Апрель 1937

 
 
x x x

Я к губам подношу эту зелень --
Эту клейкую клятву листов --
Эту клятвопреступную землю:
Мать подснежников, кленов, дубков.

Погляди, как я крепну и слепну,
Подчиняясь смиренным корням,
И не слишком ли великолепно
От гремучего парка глазам?

А квакуши, как шарики ртути,
Голосами сцепляются в шар,
И становятся ветками прутья
И молочною выдумкой пар.

30 апреля 1937

 
 
x x x

Клейкой клятвой липнут почки,
Вот звезда скатилась:
Это мать сказала дочке,
Чтоб не торопилась.

-- Подожди,-- шепнула внятно
Неба половина,
И ответил шелест скатный:
-- Мне бы только сына...

Стану я совсем другою
Жизнью величаться.
Будет зыбка под ногою
Легкою качаться.

Будет муж прямой и дикий
Кротким и послушным,
Без него, как в черной книге,
Страшно в мире душном...

Подмигнув, на полуслове
Запнулась зарница.
Старший брат нахмурил брови,
Жалится сестрица.

Ветер бархатный крыластый
Дует в дудку тоже:
Чтобы мальчик был лобастый,
На двоих похожий.

Спросит гром своих знакомых:
-- Вы, грома, видали,
Чтобы липу до черемух
Замуж выдавали?

Да из свежих одиночеств
Леса -- крики пташьи.
Свахи-птицы свищут почесть
Льстивую Наташе.

И к губам такие липнут
Клятвы, что по чести
В конском топоте погибнуть
Мчатся очи вместе.

Все ее торопят часто:
-- Ясная Наташа,
Выходи, за наше счастье,
За здоровье наше!

2 мая 1937

 
 
x x x

На меня нацелилась груша да черемуха --
Силою рассыпчатой бьет меня без промаха.

Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями,--
Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?

С цвету ли, с размаха ли бьет воздушно-целыми
В воздух убиваемый кистенями белыми.

И двойного запаха сладость неуживчива:
Борется и тянется -- смешана, обрывчива.

4 мая 1937

 
 
<Стихи к H. Штемпель>

1

К пустой земле невольно припадая,
Неравномерной сладкою походкой
Она идет -- чуть-чуть опережая
Подругу быструю и юношу-погодка.
Ее влечет стесненная свобода
Одушевляющего недостатка,
И, может статься, ясная догадка
В ее походке хочет задержаться --
О том, что эта вешняя погода
Для нас -- праматерь гробового свода,
И это будет вечно начинаться.

2

Есть женщины сырой земле родные,
И каждый шаг их -- гулкое рыданье,
Сопровождать воскресших и впервые
Приветствовать умерших -- их призванье.
И ласки требовать от них преступно,
И расставаться с ними непосильно.
Сегодня -- ангел, завтра -- червь могильный,
А послезавтра только очертанье...
Что было поступь -- станет недоступно...
Цветы бессмертны, небо целокупно,
И все, что будет,-- только обещанье.

4 мая 1937

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика