Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваСреда, 17.07.2019, 05:52



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Эллис - Кобылянский

 

    Стихи разных лет

 
 
 
СОНЕТ

Я возрастил цветник моих стихов,
Их радости слезами орошая,
И те цветы взросли, благоухая,
И навевали много чудных снов.

Я источил родник моих стихов
Из горьких слёз; в пустыне пробегая,
Журча, звеня, его струя живая
Несла прохладу мне в часы трудов.

Я пробуждал не раз своим стихом
И даль полей, загрезивших кругом,
И глубь небес мне отвечала эхом.

Лишь ты, мечта души моей, одна
К тем песням оставалась холодна,
Иль отвечала равнодушным смехом.

 
 
 
В СТРАНЕ БЕЗУМИЯ

Безумие, как чёрный монолит,
ниспав с небес, воздвиглось саркофагом;
деревьев строй подобен спящим магам,
луны ущербной трепетом облит.

Здесь вечный мрак с молчаньем вечным слит;
с опущенным забралом, с чёрным стягом,
здесь бродит Смерть неумолимым шагом,
как часовой среди беззвучных плит.

Здесь тени тех, кто небо оскорбил
богохуленьем замыслов безмерных,
кто, чужд земли видений эфемерных,

Зла паладином безупречным был;
здесь души тех, что сохранили строго
безумный лик отвергнутого Бога.

 
 
 
ЗЛАЯ ЛАМПАДА

Брачное ложе твоё изо льда,
неугасима лампада стыда.

Скован с тобою он (плачь иль не плачь!),
Раб твой покорный, твой нежный палач.

Но, охраняя твой гаснущий стыд,
злая лампада во мраке горит.

Если приблизит он жаждущий взор,
тихо лампада прошепчет: «Позор!»

Если к тебе он, волнуясь, прильнёт,
оком зловещим лампада мигнёт.

Если он голову склонит на грудь,
вам не уснуть, не уснуть, не уснуть!

Злая лампада – то око моё,
сладко мне видеть паденье твоё.

Сладко мне к ложу позора прильнуть,
в очи, где видел я небо, взглянуть.

Будь проклята, проклята, проклята,
ты, что презрела заветы Христа!

Заповедь вечную дал нам Господь:
«Станут две плоти – единая плоть!

Церковь – невеста, Я вечный Жених» –
страшная тайна свершается в них.

Брачное ложе твоё изо льда,
неугасима лампада стыда.

Злую лампаду ту Дьявол зажёг.
Весь озаряется мёртвый чертог.

И лишь безумье угасит её,
в сердце и в тело пролив забытьё!

 
 
 
ТЕНЬ

Ещё сверкал твой зоркий глаз
и разрывалась грудь на части,
но вот над нами Сладострастье
прокаркало в последний раз.

От ложа купли и позора
я оторвал уста и взгляд,
над нами, видимо для взора,
струясь, зашевелился яд.

И там, где с дрожью смутно-зыбкой
на тени лезли тени, там
портрет с язвительной улыбкой
цинично обратился к нам.

И стали тихи и серьёзны
вдруг помертвевшие черты,
и на окне узор морозный,
и эти розы из тафты.

Мой вздох, что был бесстыдно начат,
тобою не был довершён,
и мнилось, кто-то тихо плачет,
под грязным ложем погребён.

И вдруг средь тиши гробовой,
стыдясь, угаснула лампада,
и вечный сумрак, сумрак ада
приблизил к нам лик чёрный свой.

Я звал последнюю ступень,
и сердце мёртвым сном заснуло,
но вдруг, мелькнув во сне, всплеснула
и зарыдала и прильнула
Её воскреснувшая Тень.

 
 
 
ТРУБА

(из «Городских сонетов»)

Над царством мирных крыш я вознеслась высоко
и чёрные хулы кидаю в небеса,
покрыв и стук копыт, и грохот колеса,
как зычный клич вождя, как вещий зов пророка.

Над лабиринтами греха, нужды, порока,
как будто голые и красные леса,
как мачты мёртвые, где свиты паруса,
мы бдим над Городом, взывая одиноко.

Скажи, слыхал ли ты железный крик тоски
и на закате дня вечерние гудки?
То муравейнику труда сигнал проклятый…

То вопль отверженства, безумья и борьбы,
в последний судный час ответ на зов трубы,
трубы Архангела, зовущего трикраты.

 
 
 
РЫЦАРЬ ДВОЙНОЙ ЗВЕЗДЫ

(Баллада)

Солнце от взоров щитом заслоня,
радостно рыцарь вскочил на коня.

«Будь мне щитом, – он, молясь, произнёс, –
Ты, между рыцарей первый, Христос!

Вечно да славится имя Твоё,
К небу, как крест, поднимаю копьё».

Скачет... и вот, отражаясь в щите,
светлое око зажглось в высоте.

Скачет... и слышит, что кто-то вослед
Чёрный его повторяет обет.

Скачет, и звёздочка гаснет, и вот
оком зловещим другая встаёт,

взорами злобно впивается в щит,
с мраком сливается топот копыт.

Вот он несётся к ущелью, но вдруг
стал к нему близиться топот и стук.

Скачет... и видит – навстречу к нему
скачет неведомый рыцарь сквозь тьму.

То же забрало, и щит, и копьё,
всё в нём знакомо и всё, как своё.

Только зачем он на чёрном коне,
в чёрном забрале и в чёрной броне?

Только зачем же над шлемом врага
вместо сверкающих крыльев – рога?

Скачут... дорога тесна и узка,
скачут... и рыцарь узнал двойника.

Скачет навстречу он, яростно-дик;
скачет навстречу упрямый двойник.

Сшиблись... врагу он вонзает копьё,
сшиблись... и в сердце его остриё.

Бьются... врагу разрубает он щит,
бьются... и щит его светлый разбит.

Миг... и в сверканье двух разных огней
падают оба на землю с коней,

и над двумя, что скрестили мечи,
обе звезды угасили лучи.

 
 
 
ЖЕНЩИНА С ВЕЕРОМ

(Картина Пикассо)

Свершён обряд заупокойный,
и трижды проклята она,
она торжественно-спокойна,
она во всём себе верна!

Весь чин суровый отреченья
она прослушала без слёз,
хоть утолить её мученья
не властны Роза и Христос...

Да! трижды тихо и упорно
ты вызов неба приняла
и встала, кинув конус чёрный,
как женщина и башня зла.

Тебе твоё паденье свято,
желанна лишь твоя стезя;
ты, если пала, без возврата,
и если отдалась, то вся.

Одно: в аду или на небе?
Одно: альков или клобук?
Верховный или низший жребий?
Последний или первый круг?

Одно: весь грех иль подвиг целый?
Вся Истина или вся Ложь?
Ты не пылаешь Розой Белой,
Ты Чёрной Розою цветёшь.

Меж звёзд звездою б ты сияла,
но здесь, где изменяют сны,
ты, вечно-женственная, стала
наложницею Сатаны.

И вот, как чёрные ступени,
сердца влекущие в жерло,
геометрические тени
упали на твоё чело.

Вот почему твой взор не может
нам в душу вечно не смотреть,
хоть этот веер не поможет
в тот час, как будем все гореть.

Глаза и губы ты сомкнула,
потупила тигриный взгляд,
но, если б на закат взглянула,
остановился бы закат.

И если б, сфинкса лаской муча,
его коснулась ты рукой,
как кошка, жмурясь и мяуча,
он вдруг пополз бы за тобой.

 
 
 
ЭКЗОТИЧЕСКИЙ ЗАКАТ

(При переводе «Цветов зла» Ш. Бодлера)

В пасмурно-мглистой дали небосклона,
в бледной и пыльной пустыне небес,
вдруг, оросив истомлённое лоно,
дождь возрастил экзотический лес.

Мёртвое небо мечтой эфемерной
озолотила вечерняя страсть,
с стеблем свивается стебель безмерный
и разевает пурпурную пасть!

В небо простёрлось из гнилости склепной
всё, что кишело и тлело в золе, –
сад сверхъестественный, великолепный
призрачно вырос, качаясь во мгле.

Эти стволы, как военные башни,
все досягают до холода звезд,
мир повседневный, вчерашний, всегдашний
в страшном безмолвьи трепещет окрест.

Тянутся кактусы, вьются агавы,
щупальцы, хоботы ищут меня,
щурясь в лазурь, золотые удавы
вдруг пламенеют от вспышек огня.

Словно свой хаос извечно-подводный
в небо извергнул, ярясь, Океан,
все преступленья в лазури холодной
свив в золотые гирлянды лиан.

Но, упиваясь игрой неизбежной,
я отвратил обезумевший лик, –
весь убегая в лазури безбрежной,
призрачный сад возрастал каждый миг.

И на меня, как живая химера,
в сердце вонзая магический глаз,
глянул вдруг лик исполинский Бодлера
и, опрокинут, как солнце, погас.

 
 
 
НОЧНЫЕ СТИГМАТЫ

Схимница юная в саване чёрном,
бледные руки слагая на грудь,
с взором померкшим, поникшим, покорным,
Ночь совершает свой траурный путь.

Гаснут под взором её, умирая,
краски и крылья, глаза и лучи,
лишь за оградой далёкого Рая
внятней гремят золотые ключи.

Строгие смутны её очертанья:
саван широкий, высокий клобук,
горькие вздохи, глухие рыданья
стелются сзади за нею... но вдруг

все её очи на небо подъяты,
все мириады горящих очей,
блещут её золотые стигматы
в сладком огне нисходящих мечей.

Кровоточа, как багровая рана,
рдеет луна на разверстом бедре.
Там в небесах по ступеням тумана
Ангелы сходят, восходят горе.

Боже! К Тебе простираю я длани,
о, низведи сожигающий меч,
чтобы в огне нестерпимых пыланий
мог я ночные стигматы зажечь!

 
 
 
ПРЕДСУЩЕСТВОВАНИЕ

И всё мне кажется, что здесь я был когда-то,
когда и как, увы, не знаю сам!..
Мне всё знакомо здесь, и сладость аромата,
и травка у дверей, и звук, что где-то там
вздыхает горестно, и тихий луч заката, –
и всё мне кажется, что здесь я был когда-то!..

И всё мне кажется, что ты была моею,
когда и как, увы, не знаю сам!..
Одно движенье уст, и весь я пламенею,
лишь упадёт вуаль, и вдруг моим очам
случится увидать блистающую шею...
И всё мне кажется, что ты была моею!..

И всё мне кажется, что это прежде было,
что времени полёт вернёт нам вновь и вновь
всё, всё, что Смерть рукой нещадною разбила,
надежду робкую, страданье и любовь,
чтоб радость день и ночь в одно сиянье слила,
и всё мне кажется, что это прежде было!..

 
 
 
ПОГИБШАЯ

Взор, ослеплённый тенью томных вежд,
изнемогая, я полузакрыла,
о, в спутницы я не зову Надежд:
пускай они крылаты, я бескрыла.

Я глубже вас, быть может, поняла
всех ваших слов и дел пустую сложность
и в спутницы до гроба избрала
бескрылую, как я же, Безнадёжность.

Я плакала у своего окна,
вы мимо шли, я опустила штору,
и бледный мир теней открылся взору,
и смерть во мне, со мною тишина!

Я сплю в бреду, я вижу наяву
увядшие в дни детства маргаритки,
я улыбаюсь на орудья пытки!..
Кто нас рассудит, вы иль я живу?

 
 
 
НАД ВЕСНОЙ

Весна зовёт. Высоко птица
звенит оттаявшим крылом,
и солнце в окна к нам стучится
своим играющим перстом.

Улыбки неба, скорбь природы,
но эта скорбь светло-легка,
и сладко плачут облака
и, плача, водят хороводы.

И звёзды, тёплые, как слёзы,
дрожат и, падая, поют,
цветы, приникнув к стёклам, пьют
давно обещанные грозы.

Как нежен трепет полутеней,
как их задумчивость тиха,
а крик безумный петуха
звучит, как благовест весенний.

И всё под ропот исступлённый
пробуждено, озарено,
одеты первые балконы,
раскрыто первое окно.

Лучи склоняются дугой,
гром прогремит и затихает,
и даже снег благоухает
и камень дышит под ногой.

Лишь Ты по-прежнему спокойна,
лишь Ты, как Божие дитя,
не радуясь и не грустя,
глядишь на шум весны нестройной.

В своём готическом окне
лишь миг её дыханьем дышишь,
чуть улыбаешься Весне
и уж не видишь и не слышишь...

И весь я строже и печальней,
и внемлет сердце, не дыша,
как со звездою самой дальней
твоя беседует душа.

 
 
 
ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЁТ

Она умерла оттого, что закат был безумно красив,
что мёртвый пожар опрокинул в себе неподвижный залив
и был так причудливо-странен вечерних огней перелив.

Как крылья у тонущей чайки, два белых, два хрупких весла
закатом зажжённая влага всё дальше несла и несла,
ладьёй окрылённой, к закату покорно душа поплыла.

И бабочкой белой порхнула, сгорая в воздушном огне,
и детства забытого радость пригрезилась ей в полусне,
и Ангел знакомый пронёсся и вновь утонул в вышине.

И долго смотрела, как в небе горела высокая даль,
и стало ей вёсел уплывших так странно и жаль и не жаль,
и счастье ей сердце томило, ей сердце ласкала печаль.

В закате душа потонула, но взор преклонила к волне,
как пепел, её отраженье застыло, заснуло на дне,
и, тихо ему улыбнувшись, сгорела в воздушном огне.

И плыли всё дальше, качаясь, два белых, два хрупких весла,
и розовый пепел, бледнея, в кошницу Заря собрала.
Закат был красив, и безбольно она, всё простив, умерла...

Не плачь! Пусть слеза не встревожит зеркальную цельность стекла!..

 
 
 
ПЕРЕД БОЕМ

Горестно носятся в далях просторных
ветра глухие рыданья,
странно размеренны криков дозорных
чередованья.

Полночь, и лагерь заснул перед боем,
лагерь, от боя усталый;
день отпевая пронзительным воем,
плачут шакалы.

Месяц недобрый меж облак бессонных
лагерь обходит дозором,
ищет он, ищет бойцов обречённых
пристальным взором.

Час их последний и ясен, и краток,
снятся им сны золотые,
благостно шествует мимо палаток
Дева Мария.

 
 
 
КОЛОКОЛЬЧИК

Если сердце снов захочет,
ляг в траве, и над тобой,
вдруг заплачет, захохочет
колокольчик голубой.

Если сердце, умирая,
хочет горе позабыть,
колокольчик песни Рая
будет петь не уставая,
будет сказки говорить.

Фиолетовый, лиловый,
тёмно-синий, голубой,
он поёт о жизни новой,
как родник в тени кленовой,
тихо плачет над тобой.

И как в детстве, богомольный
ты заслышишь в полусне
звон призывный, колокольный,
и проснёшься в светлой, вольной,
беспечальной стороне.

Сердце спит и сладко плачет,
и, замолкнув в должный срок,
колокольчик тихо спрячет
свой лиловый язычок.

 
 
 
BERCEUSE*)

               Наташе Конюс

В сердце обожание,
сердце в забытьи,
надо мной дрожание
Млечного Пути.

Счастье возвращается:
я – дитя! Ужель
подо мной качается
та же колыбель?

Всё, что было, встретится,
всё, что есть, забудь!
Надо мною светится
тот же Млечный Путь.

К светлым высям просится
колыбель, она,
как челнок, уносится,
режет волны сна.

Сумрак безнадежнее,
сердце, всё прости!
Шепчут тени прежние:
«Доброго пути!»

Сердцу плакать сладостно,
плача, изойти,
и плыву я радостно
к Млечному Пути!

 
 
 
МЕЛАНХОЛИЯ

Как сумерки застенчивы, дитя!
Их каждый шаг неверен и печален;
уж лампа, как луна опочивален,
струит, как воду, белый свет, грустя.

Уж молится дрожащим языком
перед киотом робкая лампада;
дитя, дитя, мне ничего не надо,
я не ропщу, не плачу ни о чём!

Там, наверху, разбитая рояль
бесцельные перебирает гаммы,
спешит портрет укрыться в тень от рамы...
Дитя, дитя, мне ничего не жаль!

Вот только б так, склонившись у окна,
следить снежинок мёртвое круженье,
свой бледный Рай найти в изнеможенье
и тихий праздник в перелётах сна!

 
 
 
БЕДНЫЙ ЮНГА

(баллада)

Пусть ветер парус шевелит,
плыви, фрегат, плыви!
Пусть сердце верное таит
слова моей любви!

Фрегат роняет два крыла,
вот стал он недвижим,
и лишь играют вымпела
по-прежнему над ним.

Покрепче парус привязать,
и милый взор лови!
Но как же на земле сказать
слова моей любви?

Мне нужны волны, ветерок,
жемчужный след ладьи,
чтоб ей без слов я молвить мог
слова моей любви;

им нужен трепет парусов
и блеск и плеск струи,
чтоб мог я ей сказать без слов
слова моей любви.

И вот я с ней, я ей твержу:
«Плыви со мной, плыви!
О, там, на море, я скажу
тебе слова любви!»

Ей страшен дождь солёных брызг
и трепет парусов,
руля нетерпеливый визг;
ей не расслышать слов.

Пусть парус ветер шевелит,
плыви, фрегат, плыви!
Пусть сердце верное хранит
слова моей любви!

 
 
 
МАЛЬЧИК С ПАЛЬЧИК

                                    А. С.

На дерево влез мальчик с пальчик,
а братья остались внизу,
впервые увидел наш мальчик
так близко небес бирюзу.

Забыта им хижина деда,
избушка без окон, дверей,
волшебный дворец людоеда,
двенадцать его дочерей.

И братцы блуждают без хлеба
и с дерева крошку зовут,
а он загляделся на небо,
где тучки плывут и плывут.

 
 
 
В РАЙ

                  М. Цветаевой

На диван уселись дети,
ночь и стужа за окном,
и над ними, на портрете
мама спит последним сном.

Полумрак, но вдруг сквозь щёлку
луч за дверью проблестел,
словно зажигают ёлку
или Ангел пролетел.

«Ну, куда же мы поедем?
Перед нами сто дорог,
и к каким ещё соседям
нас помчит Единорог?

Что же снова мы затеем,
ночь чему мы посвятим:
к великанам иль пигмеям,
как бывало, полетим,

иль опять в стране фарфора
мы втроём очнёмся вдруг,
иль добудем очень скоро
мы орех Каракатук?

Или с хохотом взовьёмся
на воздушном корабле
и оттуда посмеёмся
надо всем, что на земле?

Иль в саду у Великана
меж гигантских мотыльков
мы услышим у фонтана
хор детей и плач цветов?»

Но устало смотрят глазки,
щёчки вялы и бледны:
«Ах, рассказаны все сказки!
Ах, разгаданы все сны!

Ах, куда б в ночном тумане
ни умчал Единорог,
вновь на папином диване
мы проснёмся в должный срок.

Ты скажи Единорогу,
и построже, Чародей,
чтоб направил он дорогу
в рай, подальше от людей!

В милый рай, где ни пылинки
в ясных, солнечных перстах,
в детских глазках ни слезинки
и ни тучки в небесах!

В рай, где ангелы да дети,
где у всех одна хвала,
чтобы мама на портрете,
улыбаясь, ожила!»

 
 
 
АНГЕЛ ХРАНИТЕЛЬ

                                М. Цветаевой

Мать задремала в тени на скамейке,
вьётся на камне блестящая нить,
видит малютка и тянется к змейке,
хочет блестящую змейку схватить.

Тихо и ясно. Не движутся тучки.
Нежится, к кашке прильнув, мотылёк.
Ближе, всё ближе весёлые ручки,
вот уж остался последний вершок.

Ангел Хранитель, печальный и строгий,
белым крылом ограждает дитя,
вспомнила змейка – и в злобной тревоге
медленно прочь уползает, свистя.

 
 
 
В ВАГОНЕ

                   Андрею Белому

Надо мною нежно, сладко
три луча затрепетали,
то зелёная лампадка
«Утоли мои печали».

Я брожу, ломая руки,
я один в пустом вагоне,
бред безумья в каждом звуке,
в каждом вздохе, каждом стоне.

Сквозь окно в лицо природы
здесь не смею посмотреть я,
мчусь не дни я и не годы,
мчусь я целые столетья.

Но как сладкая загадка,
как надежда в чёрной дали,
надо мной горит лампадка
«Утоли мои печали».

Для погибших нет свиданья,
для безумных нет разлуки,
буду я, тая рыданья,
мчаться век, ломая руки!

Мой двойник из тьмы оконца
мне насмешливо кивает,
«Мы летим в страну без Солнца»,
и, кивая, уплывает.

Но со мной моя загадка,
грёзы сердце укачали,
плачь, зелёная лампадка
«Утоли мои печали».

 
 
 
ДАМЕ-ЛУНЕ

Чей-то вздох и шорох шага
у заснувшего окна.
Знаю: это Вы, луна!
Вы – принцесса и бродяга!

Вновь влечёт сквозь смрад и мрак,
сквозь туманы городские
складки шлейфа золотые
Ваш капризно-смелый шаг.

До всего есть дело Вам,
до веселья, до печали,
сна роняете вуали,
внемля уличным словам.

Что ж потупились Вы ниже,
видя между грязных стен,
как один во всем Париже
плачет сирота Верлен?

 
 
 
ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

1.

Под строгим куполом, обнявшись, облака
Легли задумчивой, готическою аркой;
Как красный взгляд лампад, застенчиво-неяркий
Дрожит вечерний луч, лиясь издалека.

Тогда в священные вступаю я века;
Как мрамор строгих плит, кропя слезою жаркой
Страницы белые, я плачу над Петраркой,
И в целом мире мне лишь ты одна близка!

Как гордо высятся божественные строки,
Где буква каждая безгрешна и стройна.
Проносятся в душе блаженно-одинокой

Два белых ангела: Любовь и Тишина,
И милый образ твой, и близкий, и далекий,
Мне улыбается с узорного окна.

 
 
 
2.

Но жизни шум, как режущий свисток,
Как в улье гул жужжаний перекрестный,
Бессмысленный, глухой, разноголосный,
Смывает все, уносит, как поток.

Раздроблены ступени строгих строк,
И вновь кругом воздвигнут мир несносный
Громадою незыблемой и косной,
Уныло-скуп, бессмысленно-жесток.

Разорваны видений вереницы,
Вот закачался и распался храм;
Но сердцу верится, что где-то там,

Где спят веков священные гробницы,
Еще плывет и тает фимиам
И шелестят безгрешные страницы.

 
 
 
3.

Как цепкий плющ церковную ограду,
Моя душа, обвив мечту свою,
Не отдает ее небытию,
Хоть рвется тщетно превозмочь преграду.

Нельзя продлить небесную отраду,
Прильнуть насильно к райскому ручью...
Мятежный дух я смерти предаю,
Вторгаясь в Рай, я стану ближе к Аду!

Вот из-под ног уходит мрамор плит,
И за колонной рушится колонна,
И свод разъят... Лишь образ твой, Мадонна,

Немеркнущим сиянием залит,
Лишь перед ним сквозь мрак и клубы дыма
Любовь и Смерть горят неугасимо!

 
 
 
СОНЕТЫ-ГОБЕЛЕНЫ

6.

Роняя бисер, бьют двенадцать раз
Часы, и ты к нам сходишь с гобелена,
Свободная от мертвенного плена
Тончайших линий, сходишь лишь на час;

Улыбка бледных губ, угасших глаз,
И я опять готов склонить колена,
И вздох духов и этих кружев пена —
О красоте исчезнувшей рассказ.

Когда же вдруг, поверив наважденью,
Я протяну объятья привиденью,
Заслышав вновь капризный менуэт,—

В атласный гроб, покорная мгновенью,
Ты клонишься неуловимой тенью,
И со стены взирает твой портрет.

 
 
 
К БОДЛЕРУ

Твой горький стих — безумный вопль Икара,
Упавшего с небес в земную грязь,
Когда в огнях небесного пожара
Растаяла твоя земная связь!..

Ты — альбатрос, глашатай бурь воздушных,
Кого пронзил дрожащий арбалет, —
В толпу шутов надменных и бездушных
Из царства грез низвергнутый поэт...

Ты жил в мечтах, им казнь изобретая,
Пред ней сам Дант, наверно б, побледнел,
Ты палачам, их песнями пленяя,

Венок цветов отравленных надел...
Но тех, кто слышал Зоратустры зов,
Не устрашит венок твоих цветов.

 
 
 
ШАРЛЬ БОДЛЕР

(Из сборника "Цветы зла" - Fleurs du Mal)

XXXIX

Тебе мои стихи! когда поэта имя,
Как легкая ладья, что гонит Аквилон,
Причалит к берегам неведомых времен
И мозг людей зажжет виденьями своими -

Пусть память о тебе назойливо гремит,
Путь мучит, как тимпан, чарует, как преданье,
Сплетется с рифмами в мистическом слиянье,
Как только с петлей труп бывает братски слит!

Ты, бездной адскою, ты, небом проклятая,
В одной моей душе нашла себе ответ!
Ты тень мгновенная, чей контур гаснет тая.

Глумясь над смертными, ты попираешь свет
И взором яшмовым и легкою стопою,
Гигантским ангелом воздвигшись над толпою!

 
 
 
К ЧИТАТЕЛЮ

Читатель, дай мне руку! Если ты,
Задумавшись над этими строками,
Познаешь прелесть зла и ужас красоты, —
Не жги очей своих бесплодными слезами;

Беседуя с великими тенями,
Отдайся смело трепету мечты;
Пусть гордый дух враждует с небесами,
В нем — жажда правды, жажда красоты!..

Когда ж по их следам пройдет перед тобою
Толпа смешных шутов, довольная собою,
Им воскурив притворный фимиам, —

Знай, та ж толпа и тот же смех позорный
Смутил великий дух мечтою черной
И вырвал из груди проклятье небесам.

 
 
 
ПРИЗЫВ

Что за скука в самом деле
Рассуждения стихами!
Я хочу, чтоб струны пели
В них со смехом, со слезами...

Я хочу, чтоб в звуках стройных
Раздавался голос страсти,
Песнь желаний беспокойных,
Гимн любви всесильной власти.

Вдохновлённый их напевом,
Я на песнь откликнусь эхом
Загорюсь могучим гневом,
Засмеюсь весёлым смехом

И забыв все обольщенья,
Все обманы жизни скучной,
В мощных волнах песни звучной
Я найду себе забвенье.

 
 
 
* * *

                    Он пал, как зверь лесной.
                                     М.Ю. Лермонтов

Аккорды чудные в душе моей звучат,
Молитвой сладостной полна душа больная,
И милых призраков колеблющийся ряд
Проносится, опять надежду воскрешая...

И хочется любить... И некого любить!..
И хочется рыдать, а все кругом смеются...
И вот я сам готов смеяться и язвить,
Пока в душе навек все струны не порвутся.

 
 
 
* * *

О, не думай, что с тобою
Я расстался навсегда,
Пусть мой дух сожжён грозою,
И зашла моя звезда...

Жди меня... я в час венчанья
Пред тобой предстать хочу,
И вернуть тебе лобзанья,
Все напомнить обещанья
И задуть твою свечу.

 
 
 
* * *

Истомлённый тоскою сомнений,
Есть ли Бог, я у ветра спросил,
Но с насмешкою ветер осенний
Загудел и листы закружил.

И горячие слёзы роняя,
Я свой взор в небеса устремлял,
Там скатилась звезда золотая
И исчезла и мрак всё застлал.

Полный гнева, отчаяния полный,
Океан я пошёл вопрошать, -
Он взревел и чудовища-волны
Стал в безумной тревоге бросать...

Долго жил я и долго терзался
Тем, что тайны своей не постиг,
Вдруг мне стало всё ясно в тот миг,
Как с тобой я, дитя, повстречался.

 
 
 
ЛЮБОВЬ

В исканьи сердца смутном и тревожном
Моя любовь невинна и чиста,
Моя любовь - невольная мечта
О счастьи и смешном и невозможном.

Когда, измучен властью чёрных дум,
Восторженных порывов сокрушитель,
Забудется мой беспощадный ум,
Зову любовь, ты - ангел мой хранитель!

Фантазии чарующие сны
Мне жизнь дают в дни мёртвой тишины,
Я вновь готов всем сердцем увлекаться,
Чтоб после снова надо всем смеяться.

 
 
 
УТРО

Как воздух свеж, блестит роса живая
На листьях, на цветах,
Краснея радостью, опять заря младая
Горит на небесах...

Вкруг тополя, омытые росою,
Друг другу шепчут сны...
Пусть песнь замрёт, звучащая тоскою,
Средь дивной тишины...

Я вновь молюсь, я снова свеж душою,
И грудь- любви полна,
Ночной слезой, как чистою росою,
Омыта вновь она.

 
 
 
ЗАГАДКА

Я - колокол, протяжный и зовущий,
Неумолкаемо звенящий с высоты,
Я - ураган, повсюду смерть несущий,
Я - Божий гром, я - водопад ревущий,
Дробящийся в сияньи красоты...

Как колокол, я Бога прославляю,
Как ураган я страшен и могуч,
Мой смех звучит, как гром под сонмом туч,
Как водопад, ловя дрожащий луч,
Его со смехом в бездну я бросаю.

 
 
 
ЗОЛОТАЯ ПЫТКА

Золотистые щупальцы солнца
Беспощадно пронзают меня
В нестерпимом блистании дня...
Чёрной ночью - червонцы, червонцы!

Необъятные недра земли
Разверзаются вдруг предо мною,
Слышу голос смущённой душою, -
«Все сокровища мира - твои!»

Золотистая риза заката
Каждый вечер горит надо мной,
Слышу голос смущённой душой:
«То полмира пожаром объято!»

Надо мною, как слиток червонный,
Упадает звезда за звездой,
И как факелов свет погребальный,
Мне ужасно миганье царицы златой.

И когда я, блуждая лесами,
Упадаю под чёрную тень,
Предо мной вырастает олень
И грозит золотыми рогами.

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика