Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 21:36



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Борис Слуцкий

 

Вопросы к себе

 
 
* * *

Когда маячишь на эстраде
Не суеты и славы ради,
Не чтобы за нос провести,
А чтобы слово пронести,

Сперва - молчат. А что ж ты думал:
Прочел, проговорил стихи
И, как пылинку с локтя, сдунул
Своей профессии грехи?

Будь счастлив этим недоверьем.
Плати, как честный человек,
За недовесы, недомеры
Своих талантливых коллег.

Плати вперед, сполна, натурой,
Без торгу отпускай в кредит
Тому, кто, хмурый и понурый,
Во тьме безмысленно сидит.

Проси его поверить снова,
Что обесчещенное слово
Готово кровью смыть позор.
Заставь его ввязаться в спор,

Чтоб - слушал. Пусть сперва со злобой,
Но слушал, слышал и внимал,
Чтоб вдумывался, понимал
Своей башкою крутолобой.

И зарабатывай хлопок -
Как обрабатывают хлопок.
О, как легко ходить в холопах,
Как трудно уклоняться вбок.


 
 
 
* * *

Сам с собой разговаривал. Мне
на чужой стороне,
куда я был заброшен судьбой,
пущен веком,
говорить со своим человеком,
а еще точнее - с собой
хорошо было. Я задавал
риторические вопросы.
А потом сам себе давал
риторические ответы,
отвлекаясь от жизненной прозы
приблизительным стилем поэта.

Уважал меня мой собеседник.
Не какую-нибудь чепуху -
обо всех своих спасеньях
я выкладывал, как на духу.
Колебанья свои выкладывал
и сомненья свои снимал.
Я ему толково докладывал,
с пониманьем он мне внимал.
Я ему талдычил, как дятел,
я кричал на него совой,
а прохожие думали: "Спятил!
Говорит сам с собой",

 
 
 
СОВЕТСКАЯ СТАРИНА

Советская старина. Беспризорники. Общество "Друг детей".
Общество эсперантистов. Всякие прочие общества.
Затеиванье затейников и затейливейших затей.
Все мчится и все клубится. И ничего не топчется.

Античность нашей истории. Осоавиахим.
Пожар мировой революции,
горящий в отсвете алом.
Все это, возможно, было скудным или сухим.
Все это несомненно было тогда небывалым.

Мы были опытным полем. Мы росли, как могли.
Старались. Не подводили Мичуриных социальных.
А те, кто не собирались высовываться из земли,
те шли по линии органов, особых и специальных.

Все это Древней Греции уже гораздо древней
и в духе Древнего Рима векам подает примеры.
Античность нашей истории! А я - пионером в ней.
Мы все были пионеры.


 
 
 
* * *

Детекторные приемники,
Сработанные по схеме.
Но к нам приезжают паломники,
Как в Мекку в былое время.

Хвосты людей за хлебом -
Карточная система.
Но сразу за низким небом -
Солнечная система.

Смесь больших недостатков
И огромных избытков,
Порядков и непорядков,
И алкогольных напитков.

Вдруг возникают кролики,
Вдруг возникает соя -
Это по кинохронике
Я повторю, усвою.

Европа нас привечает.
Москва героев встречает.
Отец не отвечает
За сына. Нет, отвечает.


 
 
 
ЛОПАТЫ

На рассвете с утра пораньше
По сигналу пустеют нары.
Потолкавшись возле параши,
На работу идут коммунары.

Основатели этой державы,
Революции слава и совесть -
На работу!
С лопатою ржавой.
Ничего! Им лопата не новость,
Землекопами некогда были.
А потом - комиссарами стали.
А потом их сюда посадили
И лопаты корявые дали.

 
Преобразовавшие землю,
Снова
Тычут
Лопатой
В планету
И довольны, что вылезла зелень,
Знаменуя полярное лето.

 
 
РУКА
Студенты жили в комнате, похожей
На блин, но именуемой "Луной".
А в это время, словно дрожь по коже,
По городу ходил тридцать седьмой.

В кино ходили, лекции записывали
И наслаждались бытом и трудом,
А рядышком имущество описывали
И поздней ночью вламывались в дом.

Я изучал древнейшие истории,
Столетия меча или огня
И наблюдал события, которые
Шли, словно дрожь по коже, вдоль меня.

"Луна" спала. Все девять черных коек,
Стоявших по окружности стены.
Все девять коек, у одной из коих
Дела и миги были сочтены.

И вот вошел Доценко-комендант,
А за Доценко - двое неизвестных.
Вот этих самых - малых честных
Мы поняли немедля - по мордам.

Свет не зажгли. Светили фонарем.
Фонариком ручным, довольно бледным.
Всем девяти светили в лица, бедным.

Я спал на третьей, слева от дверей,
А на четвертой слева - англичанин.

Студент, известный вежливым молчаньем
И - нацией. Не русский, не еврей,
Не белорус. Единственный британец.
Мы были все уверены - за ним.

И вот фонарик совершил свой танец.
И вот мы услыхали: "Гражданин".
Но больше мне запомнилась-рука.
На спинку койки ею опирался
Тот, что над англичанином старался.

От мышц натренированных крепка,
Бессовестная, круглая и белая.

Как лунный луч на той руке играл,
Пока по койкам мы лежали, бедные,
И англичанин вещи собирал.


 
 
 
НАЗВАНИЯ И ПЕРЕИМЕНОВАНИЯ

Все Парки Культуры и Отдыха
были имени Горького,
хотя он и был известен
не тем, что плясал и пел,
а тем, что видел в жизни
немало плохого и горького
и вместе со всем народом
боролся или терпел.

А все каналы имени
были товарища Сталина,
и в этом случае лучшего
названия не сыскать,
поскольку именно Сталиным
задача была поставлена,
чтоб всю нашу старую землю
каналами перекопать.

Фамилии прочих гениев
встречались тоже, но редко.
Метро - Кагановича именем
было наречено.

То пушкинская, то чеховская,
то даже толстовская метка
то школу, то улицу метили,
то площадь, а то - кино.

А переименование -
падение знаменовало.
Недостоверное имя
школа носить не могла.
С грохотом, равным грохоту
горного, что ли, обвала,
обрушивалась табличка
с уличного угла.

Имя падало с грохотом
и забывалось не скоро,
хотя позабыть немедля
обязывал нас закон.
Оно звучало в памяти,
как эхо давнего спора,
и кто его знает, кончен
или не кончен он?


 
 
 
ЗДЕШНИЕ АДОЛЬФЫ

Знавал я Адольфов. Помимо главного,
которого лично я не знавал,
Адольфов в двадцатом веке - навал!
Они нарекались почти что планово.

Эстетика мужских имен
была такая в двадцатом веке:
Адольф! Не Иван, не Степан, не Семен!-
в порядке заботы о человеке.

Младенца мужеска пола,
кричащего от мысли: какой наносится вред, -
родители называли чаще всего: Адольф!
И не менее часто: Альфред.

В двадцатых годах московские Адики
про страшного тезку не слышали весть,
ходили в школы и детские садики,
еще не зная, кто они есть.

В тридцатых годах это имя заполнило,
заполонило газет столбцы,
и все человечество его запомнило,
и вдруг заволновались отцы.

Звучавшее странно и загранично,
вертевшееся веселым котом,
оно зазвучало иронично
сначала, невыносимо потом.

Учительницы поджимали губы,
брови вскидывали учителя,
товарищи обращались грубо:
Адольфов не носила земля.

В райком вызывали Адольфа Петрова
и говорили ему: -Здорово.
Ну как там посев, ну как там удой?
Но почему ты все же Адольф?

Адольфы Петровы или Степановы
писали автобиографии заново:
я местный. Я здешний. В недобрый час
навесил мне имя районный загс.

И шли в распыл те имена,
какими родители детей обидели,
поскольку так пожелала страна.
И только мы тех Адольфов и видели.

И с той поры на ближайшие два
тысячелетья, а может, и больше,
Россия, Франция, Венгрия, Польша,
Рим, Белград, Варшава, Москва

никак не смогут услышать, чтобы
"Адик!" кричала мать из окна -
по испакостившему пол-Европы
не полагается давать имена.

 
 
 
* * *

Палатка под Серпуховом. Война.
Самое начало войны.
Крепкий, как надолб, старшина
и мы вокруг старшины.

Уже июльский закат погасал,
почти что весь сгорел.
Мы знаем: он видал Хасан,
Халхин-Гол смотрел.
Спрашиваем, какая она, война.
Расскажите, товарищ старшина.

Который день эшелона ждем.
Ну что ж - не под дождем.
Палатка - толстокожий брезент.
От кислых яблок во рту оскомина.
И старшина - до белья раздет -
задумчиво крутит в руках соломину.

- Яка ж вона буде, ця вiйна,
а хто ii зна.

Вот винтовка, вот граната.
Надо, значит, надо воевать.
Лягайте, хлопцы: завтра надо
в пять ноль-ноль вставать.


 
 
 
* * *

Мне первый раз сказали: "Не болтай!" -
По полевому телефону.
Сказали: - Слуцкий, прекрати бардак,
Не то ответишь по закону.

А я болтал от радости, открыв
Причину, смысл большого неуспеха,
Болтал открытым текстом. Было к спеху.
Покуда не услышал взрыв
Начальственного гнева
И замолчал, как тать,
И думал, застывая немо,
О том, что правильно, не следует болтать,

Как хорошо болтать, но нет, не следует.
Не забывай врагов, проныр, пролаз.
А умный не болтает, а беседует
С глазу на глаз. С глазу на глаз.


 
 
 
ПОГОНЫ

Шепталась шоферня: "Офицерье".
Штабная шоферня не уважала.
Но дело было сделано: вожжами
стегнули все армейское житье.

Отрытое не из могил - из ям,
где марковцы, дроздовцы и корниловцы,
то слово отлетело к сыновьям.
могильщиков-их победителей.

И вдруг Шкуро-тогда еще живой-
почувствовал затылком дых погони,
почувствовал: большевики погоны
срывают, вместе с головой.

И трогательная геометрия
шпал, кубарей, а также треугольников,
у Архимеда или же у школьников
похищенная,
как в песок струя,
ушла.


 
 
 
МОСТ НИЩИХ

Вот он - мост, к базару ведущий,
Загребущий и завидущий,
Руки тянущий, горло дерущий!
Вот он в сорок шестом году.
Снова я через мост иду.
Всюду нищие, всюду убогие.
Обойти их я не могу.
Беды бедные, язвы многие
Разложили они на снегу.

Вот иду я, голубоглазый,
Непонятно, каких кровей,
И ко мне обращаются сразу
Кто горбатей, а кто кривей -
Все: чернявые и белобрысые,
Даже рыжие, даже лысые -
Все кричат, но кричат по-своему,
На пяти языках кричат:
Подавай, как воин - воину,
Помогай, как солдату - солдат.
Приглядись-ка к моим изъянам!
Осмотри-ка мою беду!
Если русский - подай христианам;
Никогда не давай жиду!

По-татарски орут татары,
По-армянски кричит армянин.
Но еврей, пропыленный и старый,
Не скрывает своих именин.
Он бросает мне прямо в лицо
Взора жадного тяжкий камень.
Он молчит. Он не машет руками.
Он обдергивает пальтецо.
Он узнал. Он признал своего.

Все равно не дам ничего.
Мы проходим - четыре шинели
И четыре пары сапог.
Не за то мы в окопе сидели,
Чтобы кто-нибудь смел и смог
Нарезать беду, как баранину,
И копаться потом в кусках.
А за нами,
словно пораненный,
Мост кричит на пяти языках.

 
 
 
* * *

Когда мы вернулись с войны,
я понял, что мы не нужны.
Захлебываясь от ностальгии,
от несовершенной вины,
я понял: иные, другие,
совсем не такие нужны.

Господствовала прямота,
н вскользь сообщалося людям,
что заняты ваши места
и освобождать их не будем,

а звания ваши, и чин,
и все ордена, и медали,
конечно, за дело вам дали.
Все это касалось мужчин.

Но в мир не допущен мужской,
к обужам его и одежам,
я слабою женской рукой
обласкан был и обнадежен.

Я вдруг ощущал на себе
то черный, то синий, то серый.
смотревший с надеждой и верой
взор.И перемену судьбе

пророчествовали и гласили
не опыт мой и не закон,
а взгляд,
и один только он-
то карий, то серый, то синий.

Они поднимали с земли,
они к небесам увлекали,
и выжить они помогли-
то синий, то серый, то карий

 
 
 
* * *

Конец сороковых годов -
сорок восьмой, сорок девятый -
был весь какой-то смутный, смятый.
Его я вспомнить не готов.

Не отличался год от года,
как гунн от гунна, гот от гота
во вшивой сумрачной орде.
Не вспомню, ЧТО, КОГДА и ГДЕ.

В том веке я не помню вех,
но вся эпоха в слове "плохо",
Чертополох переполоха
проткнул забвенья белый снег.

Года, и месяцы, и дни
в плохой период слиплись, сбились,
стеснились, скучились, слепились
в комок. И в том комке - они.


 
 
 
И СОВЕСТЬ И МИЛОСТЬ

Много лет из газет
узнавал, свои личные новости.
Каково залетел.
Вы подумайте: как залетел.
Оставалось ли время для милости и для совести
и объем для их неподдающихся сжатию тел?

Оставалось! Как вспомнишь и как документы поднимешь,
как заглянешь в подшивки за тот отдаленнейший век-
и тогда была совесть и тогда была милость,
потому что без них человек - не совсем человек.

 
 
 
* * *

Когда эпохи идут на слом,
появляются дневники,
писанные задним числом,
в одном экземпляре, от руки.

Тому, который их прочтет
(то ли следователь, то ли потомок),
представляет квалифицированный отчет
интеллигентный подонок.

Поступки корректируются слегка.
Мысли - очень серьезно.
"Рано!" - бестрепетно пишет рука,
где следовало бы: "Поздно".

Но мы просвечиваем портрет
рентгеновскими лучами,
смываем добавленную треть
томления и отчаяния.

И остается пища: хлеб
насущный, хотя не единый,
и несколько недуховных потреб,
пачкающих седины

 
 
 
ПРОЩАНИЕ

Добро и Зло сидят за столом.
Добро уходит, и Зло встает.
(Мне кажется, я получил талон
На яблоко, что познанье дает.)

Добро одевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.
(Мне кажется - с плеч моих сняли груз
И нет неясности на всей земле.)

Я слышу, как громко глаголет Зло:
- На этот раз тебе повезло.-
И руку протягивает Добру
И слышит в ответ: - Не беру.

Зло не разжимает сведенных губ.
Добро разевает дырявый рот,
Где сломанный зуб и выбитый зуб,
Руина зубов встает.

Оно разевает рот и потом
Улыбается этим ртом.
И счастье охватывает меня:
Я дожил до этого дня.

1954

 
 
 
ПЕРЕСУД

Даже дело Каина и Авеля
в новом освещении представили,
а какая давность там была!
А какие силы там замешаны!
Перемеряны и перевзвешены,
пересматриваются все дела.

Вроде было шито, было крыто,
но решения палеолита,
приговоры Книги Бытия
в новую эпоху неолита
ворошит молоденький судья.

Оказалось: человечности
родственно понятье бесконечности.
Нету окончательных концов,
Не бывает!
А кого решают -
в новом поколенье воскрешают.
Воскрешают сыновья отцов.

 
 
 
* * *

Бывший кондрашка, ныне инсульт,
бывший разрыв, ныне инфаркт,
что они нашей морали несут?
Только хорошее. Это - факт.

Гады по году лежат на спине.
Что они думают? "Плохо мне"
Плохо им? Плохо взаправду. Зато
гады понимают за что.

Вот поднимается бывший гад,
ныне - эпохи своей продукт,
славен, почти здоров, богат,
только ветром смерти продут.

Бывший безбожник, сегодня он
верует в бога, в чох и в сон.

Больше всего он верит в баланс.
Больше всего он бы хотел,
чтобы потомки ценили нас
по сумме - злых и добрых дел.

Прав он? Конечно, трижды прав.
Поэтому бывшего подлеца
не лишайте, пожалуйста, прав
исправиться до конца.

 
 
 
* * *

Иностранные корреспонденты
выдавали тогда патенты
на сомнительную, на громчайшую,
на легчайшую - веса пера -
славу. Питую полною чашею.
Вот какая была пора.
О зарницы, из заграницы
озарявшие вас от задницы
и до темени. О, зарницы
в эти годы полной занятости.

О, овации, как авиация,
громыхающая над Лужниками.
О, гремучие репутации,
те, что каждый день возникали.

О пороках я умолкаю,
а заслуга ваша такая:
вы мобилизовали в поэзию,
в стихолюбы в те года
возраста, а также профессии,
не читавшие нас никогда.
Вы зачислили в новобранцы
не успевших разобраться,
но почувствовавших новизну,
всех!
весь город!
всю страну!

 
 
 
* * *

Активная оборона стариков,
вылазка, а если можно - наступление,
старых умников и старых дураков
речи, заявления, выступления.

Может быть, последний в жизни раз
это поколение давало
бой за право врак или прикрас,
чтобы все пребыло, как бывало.

На ходу играя кадыками,
кулачонки слабые сжимая,
то они кричали, то вздыхали,
жалуясь железно и жеманно.

Это ведь не всякому дается
наблюдать, взирать:
умирая, не сдается
и кричит рать.


 
 
 
ДОБАВКА

Добавить - значит ударить побитого.
Побил и добавил. Дал и поддал.
И это уже не драка и битва,
а просто бойня, резня, скандал.

Я понимал: без битья нельзя.
Битым совсем другая цена.
Драка - людей возвышает она.
Такая у нее стезя.

Но не любил, когда добавляли.
Нравиться мне никак не могли,
не развлекали, не забавлял;.
морда в крови и рожа в пыли.

Слушая, как трещали кости,
я иногда не мог промолчать
и говорил: - Ребята, бросьте,
убьете - будете отвечать.

Если гнев отлютовал,
битый, топтанный, молча вставал,
харкал или сморкался кровью
и уходил, не сказав ни слова.

Еще называлось это: "В люди
вывести!" - под всеобщий смех.
А я молил, уговаривал: - Будя!
Хватит! Он уже человек!

Покуда руки мои хватают,
покуда мысли мои витают,
пока в родимой стороне
еще прислушиваются ко мне,

я буду вмешиваться, я буду
мешать добивать, а потом добавлять,
бойцов окровавленную груду
призывами к милости забавлять.

 
 
 
* * *

Ожидаемые перемены
околачиваются у ворот.
Отрицательные примеры
вдохновляют наоборот.

Предает читателей книга,
и добро недостойно зла.
В ожидании скорого сдвига
жизнь - как есть напролет - прошла.

Пересчета и перемера
ветер не завывает в ушах.
И немедленное, помедля
сделать шаг, не делает шаг.

 
 
 
* * *

Сласть власти не имеет власти
над власть имущими, всеми подряд.
Теперь, когда объявят: "Слазьте!" -
слезают и благодарят.

Теперь не каторга и ссылка,
куда раз в год одна посылка,
а сохраняемая дача,
в энциклопедии - столбцы,
и можно, о судьбе судача,
выращивать хоть огурцы.

А власть - не так она сладка
седьмой десяток разменявшим:
не нашим угоди и нашим,
солги, сообрази, слукавь.

Устал тот ветер, что листал
страницы мировой истории.

Какой-то перерыв настал,
словно антракт в консерватории.
Мелодий - нет. Гармоний - нет.
Все устремляются в буфет.

 
 
 
ПЕРВЫЙ ОВОЩ

Зубы крепко, как члены в президиуме,
заседали в его челюстях.
В полном здравии, в лучшем виде, уме,
здоровяк, спортсмен, холостяк,
воплощенный здравый рассудок,
доставала, мастер, мастак,
десяти минуток из суток
не живущий просто так.

Золотеющий лучшим колосом
во общественном во снопу,
хорошо поставленным голосом
привлекает к себе толпу.
Хорошо проверенным фактом
сокрушает противника он,
мерой, верой, тоном и тактом,
как гранатами, вооружен.

Шкалик, им за обедом выпитый,
вдохновляет его на дела:
И костюм сидит, словно вылитый,
и сигара сгорает дотла.

Нервы в полном порядке, и совесть
тоже в полном порядке.
Вот он, этой эпохи новость,
первый овощ, вскочивший на грядке.

 
 
 
* * *

Никоторого самотека!
Начинается суматоха.
В этом хаосе есть закон.
Есть порядок в этом борделе.
В самом деле, на самом деле
он действительно нам знаком.
Паникуется, как положено,
разворовывают, как велят,
обижают, но по-хорошему,
потому что потом - простят.
И не озаренность наивная,
не догадки о том о сем,
а договоренность взаимная
всех со всеми,
всех обо всем.

 
 
 
* * *

Запах лжи, почти неуследимый,
сладкой и святой, необходимой,
может быть, спасительной, но лжи,
может быть, пользительной, но лжи,
может быть, и нужной, неизбежной,
может быть, хранящей рубежи
и способствующей росту ржи,
все едино - тошный и кромешный
запах лжи.


 
 
 
* * *

У людей - дети. У нас - только кактусы
стоят, безмолвны и холодны,
Интеллигенция, куда она катится?
Ученые люди,
где ваши сыны?

Я жил в среде, в которой племянниц
намного меньше, чем теть и дядей.
И ни один художник-фламандец
ей не примажет больших грудей.

За что? За то, что детские сопли
однажды побрезговала стереть,
сосцы у нее навсегда пересохли,
глаза и щеки пошли стареть.

Чем больше книг, тем меньше деток,
чем больше идей, тем меньше детей.
Чем больше жен, со вкусом одетых,
тем в светлых квартирах пустей и пустей.

 
 
 
* * *

Не домашний, а фабричный
у квасных патриотов квас.
Умный наш народ, ироничный
Не желает слушаться вас.

Он бы что-нибудь выпил другое,
но, поскольку такая жара,
пьет, отмахиваясь рукою,
как от овода и комара.

Здешний, местный, тутошний овод
и национальный комар
произносит свой долгий довод,
ничего не давая умам.

Он доказывает, обрисовывает,
но притом ничего не дает.
А народ все пьет да поплевывает,
все поплевывает да пьет.

 
 
 
В МЕТРО

Старуха напряженно,
но сдерживая пыл,
рассматривает пижона,
что место ей уступил!

- О, дикое долговолосье!
О, куртка в значках!
О, брюки в пыли!
А все-таки эти колосья
на нашем поле взошли.

 
 
 
СУДЬБА

Где-то в небе летит ракета.
Если верить общей молве,
отношенье имеет это
между прочих - к моей судьбе.

Побывала судьба-политикой.
Побывала - газетной критикой.
Побывала - большой войной.
А теперь она - вновь надо мной.

А сейчас она - просто серая,
яйцевидная, может быть,
и ее выпускают серией.
Это тоже нельзя забыть.

А ракеты летят, как стаи
журавлей или лебедей,
и судьба - совсем простая,
как у всех остальных людей.

 
 
 
* * *

Люблю антисемитов, задарма
дающих мне бесплатные уроки,
указывающих мне мои пороки
и назначающих охотно сроки,
в которые сведут меня с ума.

Но я не верю в точность их лимитов -
бег времени не раз их свел к нулю -
и потому люблю антисемитов!
Не разумом, так сердцем их люблю.

 
 
 
* * *

Воды водопровода
и вода водопада,
ссориться вам - не надо.

Вам не стоит спорить,
следует вам помириться
и параллельно литься

по разумным трубам
или по скалам грубым -
делать общее дело.

Дело в том, что дела -
я утверждаю смело -
хватит всяким водам,

гидроэлектрокаскадам,
и рядовым водопадам,
и просто: водопроводам.

 
 
 
* * *

Я когда был возраста вашего,
Стариков от души уважал,
Я про Ленина их расспрашивал,
Я поступкам их - подражал.

Вы меня сначала дослушайте,
Перебьете меня - потом!
Чем живете? Чему вы служите?
Где усвоили взятый тон?

Ваши головы гордо поставлены,
Уважаете собственный пыл,
Расспросите меня про Сталина -
Я его современником был.

 
 
 
СЕНЬКИНА ШАПКА

По Сеньке шапка была, по Сеньке!
Если платили малые деньги,
если скалдырничали, что ж -
цена была Сеньке и вовсе грош.

Была ли у Сеньки душа? Была.
Когда напивался Сенька с получки,
когда его под белые ручки
провожали вплоть до угла,
он вскрикивал, что его не поняли,
шумел, что его довели до слез,
и шел по миру Семен, как по миру, -
и сир, и наг, и гол, и бос.

Только изредка, редко очень,
ударив шапкой своею оземь,
Сенька торжественно распрямлялся,
смотрел вокруг,
глядел окрест

и быстропоспешно управлялся
со всей историей
в один присест.

 
 
 
* * *

И лучшие, и худшие, и средние -
весь корпус человечества, объем -
имели осязание и зрение,
владели слухом и чутьем.

Одни и те же слышали сигналы,
одну и ту же чуяли беду.
Так неужели чувства им солгали,
заставили сплясать под ту дуду?

Нет, взгляд был верен, слух был точен,
век в знании и рвении возрос,
и человек был весь сосредоточен
на том, чтоб главный разрешить вопрос.

Нет, воли, кроме доброй, вовсе не было,
предупреждений вой ревел в ушах.
Но, не спуская взоры с неба,
мир все же в бездну свой направил шаг.

 
 
 
ФИЗИКИ

Больше не песня вы, не легенда.
Ныне берите повыше - судьба.
Люди проваленного эксперимента,
предупредительного столба.

Смотрят на вас не с восторгом - с испугом,
не собираются длить диалог
и переглядываются друг с другом:
что же там следует - бездна, бог?

Бога бензином заправить немного -
может быть, он и заполнит окно.

Предупредительный столб возле бога,
сваленный в бездну, забылся давно.

 
 
 
* * *

Ставлю на через одно поколение,
Не завтра, а послезавтра.
Славлю дальних звезд заселение
Слогом ихтиозавра.

Будущие годы значит-следующие.
Многого я от них не жду.
Жду грядущие годы - едущие
В большой ракете
на большую звезду.

Ставлю на Африку, минуя Азию,
Минуя физику - на биологию,
Минуя фантастику, минуя фантазию,
На чудеса - великие, многие.

Ставлю на коммунизм, минуя
Социализм, и на человечество
Без эллина, иудея, раба, буржуя,
Минуя нынешнее отечество.

Из привычных критериев вырвавшись,
Обыденные мерки отбросивши,
Ставлю на завтрашний выигрыш
С учетом завтрашнего проигрыша.


 
 
 
* * *

В двадцатом веке дневники
не пишутся, и ни строки
потомкам не оставят:
Наш век ни спор, ни разговор,
ни заговор, ни оговор
записывать не станет.

Он столько видел, этот век, -
смятенных вер, снесенных вех,
невставших ванек-встанек,
что неохота вспоминать.
Он вечером в свою тетрадь
записывать не станет.

Но стих - прибежище души.
Без страха в рифму все пиши.
За образом - как за стеною.
За стихотворною строкой,
как за разлившейся рекой,
как за броней цельностальною.

Лишь по прошествии веков
из скомканных черновиков,
из спутанных метафор
всё извлекут, что ни таят:
и жизнь и смерть,
и мед и яд,
а также соль и сахар.


 
 
 
СТРАСТЬ К ФОТОГРАФИРОВАНИЮ

Фотографируются во весь рост
и формулируют хвалу, как тост,
и голоса фиксируют на пленке,
как будто соловья и коноплянки.

Неужто в самом -деле есть архив,
где эти фотографии наклеют,
где эти голоса взлелеют,
как прорицанья древних Фив?

Неужто этот угол лицевой,
который гож тебе, пока живой,
но где величье даже не ночует,
в тысячелетия перекочует?

Предпочитаю братские поля,
послевоенным снегом занесенные,
и памятник по имени "Земля",
и монумент по имени "Вселенная".

 
 
 
* * *

Уменья нет сослаться на болезнь,
таланту нет не оказаться дома.
Приходится, перекрестившись, лезть
в такую грязь, где не бывать другому.

Как ни посмотришь, сказано умно -
ошибок мало, а достоинств много.
А с точки зренья господа-то бога?
Господь, он скажет все равно.....

Господь не любит умных и ученых,
предпочитает тихих дураков,
не уважает новообращенных
и с любопытством чтит еретиков.


 
 
 
* * *

Голоса не дал Господь
и слова
не хотел давать.
Это все своим трудом,
своим стараньем.
Книги не хотели издавать.
Я их пробивал и протаранил.

Я ведь не жуир, не бонвиван,
не кудесник, не бездельник.
Упражненьем голос развивал.
Тщаньем добывал толику денег.
Даром ничего не брал.
Впрочем - не давали.
Жил, как будто отбывал аврал,
но сравненье подберешь едва ли.

 
 
 
ХВАЛА И ХУЛА

И хвала и хула,
но не похвала и не ругань,
а такая хвала и такая хула,
что кругами расходится на рею округу

то малиновый звон,
то набатные колокола.

Выбирая пооскорбительней фразы
или пообольстительнее слова,
опускали - так сразу,
поднимали - так сразу,
так что еле душа оставалась жива.

Всякий раз, когда кто-нибудь разорется
или же разольется воспитанным соловьем,
почему же - я думал - он не разберется.
Сели, что ли, бы рядом, почитали вдвоем.

Но хвала нарастала
и в темпе обвала
вслед за нею немедля
хула прибывала.
А когда убывала
поспешно хвала,
то же в темпе обвала
ревела хула.

Раскачали качели,
измаяли маятник.
То заметен ты еле,
то как временный памятник.
День-деньской,
весь свой век
то ты грязь,
то ты князь,
то ты вниз,
то ты вверх.
Из листка,
ураганом сорвавшим листок,
и тебя по морям-океанам мотает:
то метет тебя с запада на восток
или с юга на север тебя заметает.


 
 
 
* * *

Критики меня критиковали,
Редактировали редактора,
Кривотолковали, толковали
С помощью резинки и пера.

С помощью большого, красно-синего,
Толстобокого карандаша.
А стиха легчайшая душа
Не выносит подчеркиванья сильного.

Дым поэзии, дым-дымок
Незаметно тает.

Легок стих, я уловить не мог,
Как он отлетает.

Легче всех небесных тел
Дым поэзии, тобой самим сожженной.
Не заметил, как он отлетел
От души, заботами груженной.

Лед-ледок, как в марте, тонок был,
Тонкий лед без треску проломился,
В эту полынью я провалился,
Охладил свой пыл.

 
 
 
* * *
 
Был печальный, а стал печатный
Стих.

Я строчку к нему приписал.
Я его от цензуры спасал.

Был хороший, а стал отличный
Стих.

Я выбросил только слог.
Большим жертвовать я не смог.

НЕ - две буквы. Даже не слово.
НЕ - я снял. И все готово.
Зачеркнешь, а потом клянешь

Всех создателей алфавита.
А потом живешь деловито,
Сыто, мыто, дуто живешь.

 
 
 
* * *

Было стыдно. Есть мне не хотелось.
Мне хотелось спать и умереть.
Или взять резинку и стереть
Все, что написалось и напелось,
Вырвать этот лист,

Скомкать, сжечь, на пепле потоптаться.
Растереть ногою слизь.
Не засчитываться, не считаться.
Мне хотелось взять билет
Долгий. Не на самолет. На поезд...
И героем в двадцать лет
Сызнова ворваться в повесть.
Я ложился на диван,
Вдавливался в пружины -
Обещанья твердого режима
Сам себе торжественно давал:
Буду делать это, но не то,
Буду то писать, не это, -
А потом под ливень без пальто
Выходил, как следует поэту,
И старался сразу смыть, смыть, смыть
Все. что может мучить и томить.


 
 
 
ВОПРОСЫ К СЕБЕ

Доделывать ли дела?
С одной стороны, конечно,
как быть без цели конечной -
уничтожения зла.

Зато, с другой стороны,
при всех душевных высотах,
усилия наши равны
нолю или ноль ноль сотых.

Усилия наши равны
тому прошлогоднему снегу,
что где-то остался для смеху
по милости дружной весны.

У всякой одной стороны
есть и сторона другая,
и все мы должны, должны,
и я как могу помогаю.

 
 
 
* * *

-Что вы, звезды?
- Мы просто светим.
- Для чего?

- Нам просто светло. -
Удрученный ответом этим,
самочувствую тяжело.

Я свое свечение слабое
обуславливал
то ли славою,

то ли тем, что приказано мне,
то ли тем, что нужно стране.

Оказалось, что можно просто
делать так, как делают звезды:
излучать без претензий свет.
Цели нет и смысла нет.

Нету смысла и нету цели,
да и светишь ты еле-еле,
озаряя полметра пути.
Так что не трепись, а свети.

 
 
 
* * *

В драгоценнейшую оправу
девятнадцатого столетья
я вставляю себя и ораву
современного многопоэтья.

Поднимаю повыше небо -
устанавливаю повыше,
восстанавливаю, что повыжгли
ради славы, ради хлеба,
главным образом, ради удобства,
прежде званного просто комфортом,
и пускаю десятым сортом
то, что первым считалось сортом.

Я развешиваю портреты
Пушкина и его плеяды.
О, какими огнями согреты
их усмешек тонкие яды,
до чего их очки блистают,
как сверкают их манишки
в те часы, когда листают
эти классики наши книжки.

 
 
 
* * *

Поэты подробности,
поэты говора,
не без робости,
но не без гонора
выдвигают кандидатуры
свои
на первые места
и становятся на котурны,
думая, что они - высота.

Между тем детали забудут,
новый говор сменит былой,
и поэты детали будут
лишь деталью, пусть удалой.
У пророка с его барокко
много внутреннего порока:
если вычесть вопросительные
знаки, также восклицательные,
интонации просительные,
также жесты отрицательные,
если истребить многоточия,
не останется ни черта
и увидится воочию
пустота, пустота, пустота.

Между тем поэты сути,
в какие дыры их ни суйте.
выползают, отрясают
пыль и опять потрясают
или умиляют сердца
без конца, без конца, без конца.


 
 
 
* * *

С бытием было проще.
Сперва
не давался быт.
Дался после.

Я теперь о быте слова
подбираю,
быта возле.
Бытие, все его категории,
жизнь, и смерть, и сладость, и боль,
радость точно так же, как горе я,
впитываю, как море - соль.

А для быта глаз да глаз
нужен, также - верное ухо.
А иначе слепо и глухо
и нечетко
дойдет до нас.

Бытие всегда при тебе:
букву строчную весело ставишь,
нажимаешь нужный клавиш
и бормочешь стихи о судьбе.

В самом деле, ты жил? Жил.
Умирать будешь? Если скажут.
А для быта из собственных жил
узел тягостный долго вяжут.

 
 
 
* * *

Век вступает в последнюю четверть.
Очень мало непройденных вех.
Двадцать три, приблизительно, через
года - следующий век.

Наш состарился так незаметно,
юность века настолько близка!
Между тем ему на замену
подступают иные века.

Между первым его и последним
годом
жизни моей весь объем.

Шел я с ним - сперва дождиком летним,
а потом и осенним дождем.

Скоро выпаду снегом, снегом
вместе с ним, двадцатым веком.

За порог его не перейду
и заглядывать дальше не стану
и в его сплоченном ряду
прошагаю, пока не устану,
и в каком-нибудь энском году
на ходу
упаду.


 
 
 
* * *

Выдаю себя за самого себя
и кажусь примерно самим собой.
Это было привычкой моей всегда,
постепенно стало моей судьбой.

 
 
 
* * *

1.

Кайсыну Кулиеву

Поэты малого народа,
который как-то погрузили
в теплушки, в ящики простые
и увозили из России,
с Кавказа, из его природы
в степя, в леса, в полупустыни -
вернулись в горные аулы,
в просторы снежно-ледяные,
неся с собой свои баулы,
свои коробья лубяные.

Выпровождали их с Кавказа
с конвоем, чтоб не убежали.
Зато по новому приказу-
сказали речи, руки жали.
Поэты малого народа -
и так бывает на Руси -
дождались все же оборота
истории вокруг оси.

В ста эшелонах уместили,
а все-таки - народ! И это
доказано блистаньем стиля,
духовной силою поэта,.
А все-таки народ! И нету,
когда его с земли стирают,
людского рода и планеты;
полбытия
они теряют.

 
 
2.

Шуба выстроена над калмыком.
Щеки греет бобровый ворс.
А какое он горе мыкал!
Сколько в драных ватниках мерз!

Впрочем, северные бураны,
как ни жгли - не сожгли дотла.
Слава не приходила рано.
Поздно все же слава пришла.

Как сладка та поздняя слава,
что не слишком поздно дана.
Поглядит налево, направо:
всюду слава, всюду она.

Переизданный, награжденный
много раз и еще потом,
многократно переведенный,
он не щурится сытым котом.

Нет, он смотрит прямо и точно
и приходит раньше, чем ждут:
твердый профиль, слишком восточный,
слишком северным ветром продут.

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика