Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 10:58



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Алексей Сурков

 

    Стихи 1946 - 1959

 

ШИРАЗ

Желтый лев на фуражке сарбаза.
Тень сарбаза плывет вдоль стены.
Знаменитые розы Шираза
Увядают, жарой спалены.

Позолотой покрыв минареты,
Солнце медленно падает вниз.
В этом городе жили поэты
Саади, Кермани и Хафиз.

А теперь в этом городе старом,
Что от пыли веков поседел,
Проза жизни шумит над базаром
Суматохой обыденных дел.

Как среди этой прозы жестокой
Нежность речи певучей сберечь,
Если бархатный говор Востока
Заглушает английская речь;

Если нищий народ бессловесен,
А в богатых домах напоказ
Вместо старых, задумчивых песен
Ржет, скрежещет, мяукает джаз;

Если рыжим заморским банкирам
Льва и Солнце стащили в заклад;
Если нынешним Ксерксам и Кирам
Сшит в Нью-Йорке ливрейный наряд...

Старый город, воспетый в поэмах,
Дремлешь ты, о прошедшем скорбя.
Благодетели в пробковых шлемах
Опоили отравой тебя.

От недоброго, жадного глаза
Осыпаются роз лепестки.
И к могилам поэтов Шираза
Из пустынь подступают пески.

1946

 

ВОЗВЫСЬТЕ ГОЛОС, ЧЕСТНЫЕ ЛЮДИ!

Над лесом ранняя осень простерла
Крыло холодной зари.
Гнев огненным комом стоит у горла
И требует:
- Говори!
Приспело время, гневной и горькой,
Взять правде свои права.
В Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке
Пусть слышат эти слова.
Еще поля лежат в запустенье,
Не высохли слезы вдов,
А землю опять накрывают тени
Одетых в траур годов.
Словесный лом атлантических хартий
Гниет на дне сундука.
И снова жадно шарит по карте
В стальной перчатке рука.
С трибун лицемеры клянут захваты,
Сулят и мир и любовь.
Но после войны ушли в дипломаты
Начальники их штабов.
И возлюбили их генералы
В посольских дворцах уют.
Пейзажи Камчатки, Баку, Урала
Опять им спать не дают.
Запасы атомных бомб в избытке
Расставлены напоказ.
И головы подняли недобитки
Восточных и северных рас.
Все злее становятся и наглее
Писанья ученой тли,
Чьи предки замучили Галилея,
Джордано Бруно сожгли.
И ложь нависает смрадным туманом
У мира над головой.
И слышен все громче за океаном
Вчерашний берлинский вой.
С холопским усердием лжец ретивый
Анафеме предает
Тебя, героический, миролюбивый,
Родной советский народ.
Когда из пепла, руин и разора
Свой дом поднимаешь ты,
Тебя клеймит стоязыкая свора
Потоками клеветы.
И мы этот сдобренный словом божьим
Горячечный, злобный бред
Оставить на совести их не можем -
У них ведь совести нет,
И не на что ставить пробу и пломбы...
Они от своих щедрот
Пихают кукиш атомной бомбы
Голодной Европе в рот.
Бряцая оружием, сея страхи,
Грозя растоптать и сжечь,
Они под шумок сдирают рубахи
У ближних с костлявых плеч.
Шантаж называя долгом высоким,
Обман громоздя на обман,
Они выжимают последние соки
Из обескровленных стран.
Приятно щекочет их обонянье
Кровавый запах войны...
Но на крушенье их планы заранее
Историей обречены.
Недавней войны кровавая рана
Не даст нам беду проспать.
И в недрах земли не хватит урана,
Чтоб двинуть историю вспять.
Я вижу над их бесславным закатом
Свободных народов суд.
Ни доллар, ни ложь, ни разбуженный атом
От кары их не спасут.
Пока не взревели глотки орудий
И стены не пали ниц,
Возвысьте голос, честные люди,
Сорвите маски с убийц!

1947

 

ДАТСКАЯ СКАЗКА

Сколько милой прелести в адресе,
Что лежит на моем столе.
Старый датский сказочник Андерсен
Жил на этой земле.

Городок второй категории,
Дремлет Одензе в полусне,
От широких дорог истории
В стороне.

На карнизах голуби сонные.
Сонный ветер гладит траву.
Шпили кирок темно-зеленые
Четко врезаны в синеву.

Пахнет в сонных кофейнях булками.
Тучка с моря грозит дождем.
Переулками, закоулками
В гости к сказочнику идем.

Вот белеет старая хижина
В чешуе черепиц.
Аккуратно сирень подстрижена.
Запах роз. Щебетанье птиц.

Восседают старухи строгие
На широких скамьях с утра.
Бродят школьники голоногие
По квадрату двора.

Струй фонтанных жидкое олово.
Тмином пахнущая земля.
Здесь рождалась сказка про голого
Короля.

Подавляя трепет сердечный,
Мы в старинный домик вошли.
И король, этой сказкой меченный,
Вырос словно из-под земли.

Провожаемый взглядами горькими,
Полупьяный нахал
Шел, соря апельсинными корками,
И резинку жевал.

Перед ним какие-то франтики
Увивались, льстиво юля.
...Сказка кончилась. Нет романтики
В царстве голого короля.

1948

 

ВОСКРЕСЕНЬЕ В ВЕСТ-ЭНДЕ

Вопреки непреложным законам истории,
Исполняя давно устаревшую роль,
Как в далеком «блистательном» веке Виктории,
На охоту и в оперу ездит король.

По старинным аллеям, под липами зябкими,
Каждый день, и неделю, и месяц, и год,
Поражая зевак непомерными шапками,
К Букингему гвардейцы идут на развод.

Где каштаны столетние ветками тонкими
Отражаются в зеркале синих прудов,
Перезрелые леди гуляют с болонками,
Оскорбляя пейзаж Кенсингтонских садов.

И, посильно борясь с невеселыми думами,
По традициям канувших в прошлое дней,
Амазонки и денди с учтивыми грумами
Объезжают в Гайд-парке красивых коней.

Будто рента старинных родов не размотана,
Не построена клетка британскому льву,
Будто «старая добрая Англия» - вот она -
Не в гравюрах, не в книгах - жива наяву!

Сбросьте пыльный парик обветшалой романтики!
Наготу не прикроете ширмой старья.
Из-за хмурых просторов туманной Атлантики
Продиктован вам новый закон бытия.

Раздавил ваши души пресс девальвации,
Планом Маршалла выжжена начисто спесь,
Новый босс отнимает сокровища нации -
Независимость, гордость, достоинство, честь.

Все равно вы утонете в черном неверии.
Декорации прочь! Не поможет игра.
Побрякушки, архивная пыль, мишура -
Вот и все, что осталось от вашей империи.

1950

 

ШАПКА ПО КРУГУ

Много традиций в Британии есть,
Но не забыть до последнего часа
Ту, что вместила и славу, и честь,
И благородство рабочего класса.
Если к соседу внезапно беда
Гостьей незваной нагрянет в лачугу,
В цехе и шахте пускают тогда
Шапку по кругу,
Шапку по кругу.

В черных, безрадостных буднях труда
Этой традиции славной начало.
Чувство рабочего локтя всегда
Жить помогало, в беде выручало.
Ежели стачкой берет в оборот
Труженик-раб фабриканта-хапугу,
В знак солидарности пустит народ
Шапку по кругу,
Шапку по кругу.

В Лондоне, в сорок девятом году,
В сумраке к Темзе сползающей ночи,
Случай занес нас в родную среду
Верных защитников мира - рабочих.
Митинг шумел. Переполненный зал
Хлопал ораторам дружно, упруго.
Здесь я услышал, как спикер сказал:
- Шапку по кругу,
Шапку по кругу!

Старый рабочий по краю стола
Стукнул ладонью увесисто, крепко:
- Шиллинг за мир!- По рядам поплыла
Виды видавшая серая кепка.
Скотланд, Уэллс, Йоркшир, Ланкашир
Передавали ту кепку друг другу.
Шиллинг за мир! Шиллинг за мир!
Шапку по кругу!
Шапку по кругу!

Вот ветеран в отдаленном ряду
На ухо грузчику шепчет в смущенье:
- Все, что осталось в кармане, кладу -
Стертое пенни, последнее пенни.-
Кости не греет дырявый мундир.
Поясом брюхо подтянуто туго...
Пенни за мир! Пенни за мир!
Шапку по кругу!
Шапку по кругу!

Ну-ка, дождем золотым заглуши
Звон медяков, поджигатель-иуда!
Долларов смерти сильнее гроши -
Скромная лепта рабочего люда.
Черный Уэллс, хлопкопряд Ланкашир!
Передавайте кепку друг другу!
Шиллинг за мир! Пенни за мир!
Шапку по кругу!
Шапку по кругу!

1950

 

* * *

Зазолотилось взгорье за окном,
В стеклярус капель дождевых одето.
С плодами, с хмелем, с молодым вином
В свои права вступает бабье лето.

Тепло ушло за горный перевал,
И поутру, предвестием метели,
Мороз колючим пухом оковал
Дубы, каштаны, голубые ели.

Но изморози колкой до поры
Лежать на хвое серебристо-синей.
Чуть солнце выглянет из-за горы,
Алмазом капель загорится иней.

Над чешуей старинных черепиц,
Теплом лучей и в полдень не прогретых,
Рассыплют стайки перелетных птиц
Обрывки песен, летом не допетых.

Пусть под ногой с утра хрустит ледок
И студит кровь внезапная прохлада,
Мы возраста осенний холодок
Погасим жарким соком винограда.

Шуршат шаги. Струится дым костра
Над стиснутой нагорьями долиной,
И в невозвратность летняя пора
Летит, тоскуя, песней журавлиной.

Встань над костром и проводи ее,
Не омрачив упреком расставанье.
Есть и у желтой осени свое
Щемящее сердца очарованье.

1950

 

ДЖИ-АЙ

В дни,
когда изо всех подворотен Америки
исступленный,
яростный
слышится лай,
в дни коварства,
предательств,
военной истерики
для тебя
я пишу эти строки, Джи-Ай.
Где б ты ни был сейчас —
на Гавайях,
в Германии,
на корейских плацдармах
в неправом бою,
голос правды моей
победит расстояния
и настигнет
смятенную совесть твою.
Разве,
тысячи миль перебежками вымерив
и окопного лиха
хватив через край,
Касабланку,
Арденны,
джунгли на Тиморе
ты успел позабыть,
ты не вспомнишь, Джи-Ай?
По крысиным траншеям
насквозь не продрог ли ты,
день и ночь
не снимая винтовки с руки,
для того чтоб жирели —
будь они прокляты!—
фабриканты оружия,
биржевики?
Ты оплачивал кровью,
здоровьем
и нервами
грозным веком
к оплате предъявленный счет,
а они набивали
свинцом и консервами
твой по-волчьи поджарый
солдатский живот.
Европейская осень,
зной Океании
пропирали тебя
до костей,
до души.
А они,
подсчитав дивиденды заранее,
превращали
страданья твои в барыши.
Континенты засеяв
солдатскими трупами,
в дни всемирного горя
не зная невзгод,
эти трупные черви
с немецкими круппами
полюбовно делили
кровавый доход.
Еще траур не сняли
вдовы и сироты,
не развеяла горе
солдатская мать,
а могилы
для новых покойников вырыты,
ветер смерти
гуляет по миру опять.
Чтобы снова в крови
человечество плавало,
шайкой хищников
загнано в атомный «рай»,
в жертву страшному идолу
Желтого Дьявола
твой хозяин
обрек твою душу, Джи-Ай.
Одураченный ложью,
запуганный карами,
обречен ты,
фашистскому зверю под стать,
сеять смерть,
выжигать континенты пожарами,
разрушать города
и посевы топтать.
Прежде чем президент
и его офицерики
поведут тебя в бой,
воронью на обед,
поднимись,
настоящий хозяин Америки,
и скажи им
солдатское
гневное:
нет!
Дай отпор
одержимым безумием каинам,
стисни руку,
над миром занесшую кнут.
Или
труса-убийцу,
вместе с хозяином,
внуки внуков твоих
навсегда проклянут.

1950

 

НА ВЕНСКОМ ПЕРЕКРЕСТКЕ

По асфальту шаркнула резина.
Распахнулась дверца лимузина.
Благостны, жирны, как караси,
Два почтенных брата капуцина
Сгинули в подъезде Си-Ай-Си.

Невдомек доверчивым прохожим:
Для чего смиреннейшим отцам,
Пастырям овец во стаде божьем,
Наносить визиты наглорожим,
Ражим вашингтонским молодцам?

Не смотрите исподлобья, косо
И недоуменные вопросы
При себе оставьте, простаки!
Не впервой сюда несут доносы
Эти рясоносные шпики.

Господу угодная работа —
Выследить и выдать патриота,
Как в гестапо выдавали встарь;
Ведь библейский шпик из Кариота
Против этих, нынешних,— кустарь!

1950

 

ПЕСНЯ О СЧАСТЬЕ

И такой же ноябрь, и похожа погода.
Тот же ветер, взметающий прах по дворам.
В позабытые дали двадцатого года
Увела меня память к походным кострам.

Было все как в семнадцатом, в самом начале,—
Ночь и отблески зарев за пологом тьмы.
Перед штурмом последних твердынь, на привале,
В неуюте становья, разнежились мы.

И, не чувствуя близкого холода стали
И не чувствуя смерти, зажатой в стволе,
Мы глядели на пляску огня и мечтали
О цветущей, приветливой, доброй земле.

За простором, исхлестанным злыми ветрами,
Где проходит пехота, натужно пыля,
Нам открылась в рассветной, сверкающей раме
Ни на что не похожая в прошлом земля.

Нам почудились рек небывалых разливы,
Затененные шелестом ветел пруды,
Бесконечные, золотом тканные нивы,
Отягченные буйством налива сады.

По пустыням, оплаканным воем шакалов,
Белоснежные мачты несли провода,
И гудели турбины, и в руслах каналов,
Плодородье рождая, журчала вода.

Шелестели ракеты над вечными льдами,
Разбегались пути к городам молодым,
И над светлыми, в море цветов, городами
Не висел непроглядными тучами дым.

Где сейчас, оглушенные ревом орудий,
Кровью тысяч набухли поля на аршин,
Молодые, красивые, сильные люди
Направляли движение умных машин.

Им с рожденья не горбила плечи усталость
И тоска не въедалась в хрусталины глаз,
Но, голодным, измученным, нам показалось,
Что счастливые чем-то похожи на нас.

Раздвигая руками туман лихолетий,
Мы у дымных солдатских костров в ноябре
Догадались, что эти счастливые — дети
Тех, кого не настигнет свинец на заре.

И по жилам прошла пепелящая ярость,
Обжигая сердца, как сухую траву.
Ой, как нам захотелось хотя бы под старость
В этом ласковом мире пожить наяву!

...День пришел из потемок, нахмуренный, бледный,
Звать туда, где шумит черноморский прибой,
И ветрами трубить: «Это есть наш последний
И решительный бой...»
____

Снова осень, Октябрь...
Мы, как прежде, в дороге,
Овевает лицо холодок высоты.
Мы ровесники века, стоим на пороге
Мира нашей голодной, солдатской мечты.

Это мы разбудили дремотные дали
И мечту отстояли упорством штыка.
Зря враги свирепеют.
Они опоздали.
Коммунизм утвержден
навсегда,
на века.

1950

 

* * *

Когда устану или затоскую,
Взгляну в глаза, как в прозелень морскую,
Уйдет усталость, и тоска отпрянет,
И на душе заметно легче станет.

Вот так вся жизнь — то хлопоты, то войны.
И дни без войн, как прежде, беспокойны:
Сегодня в Минске, завтра в Тегеране,—
Попробуй встречу загадай заране.

А сколько в суматохе каждой встречи
Признаний выпало из нашей речи!
А сколько мы, прощаясь на вокзале,
Заветных слов друг другу не сказали!

За встречами, за проводами теми
Невозвратимо пролетело время.
Мы в тишине вдвоем не насиделись,
Как следует в глаза не нагляделись.

И все ж, мой друг, сомненьями не мучась,
Не злясь на эту кочевую участь,
Взгляни в глаза мне, глаз не опуская,
Они все те же — как волна морская.

1951

 

* * *

Умчалась пора физкультуры и спорта.
Вот осень пришла и умерила прыть.
Найти бы наивного, глупого черта —
За молодость душу ему заложить.

Но слышатся тут политграмоты вздохи.
Она просыпается, пальцем грозя:
Мол, черт — предрассудок минувшей эпохи,
И с ним коммунисту общаться нельзя.

И впрямь — разве юность воротится снова?
За Фаустом гнаться — смешить молодежь.
Единственный пропуск в бессмертие — слово.
Упорствуй — и ты это слово найдешь.

1951

 

ПРИЧАСТИЕ

Глаза Христа-спасителя кротки.
Поет орган о мире и о счастье.
Затянутые в хаки штабники,
Давясь, глотают пресное причастье.

В глазах Христовых воинов азарт.
— Кончайте, патер, мессу поскорее!—
В планшетах их шуршат квадраты карт
Истерзанной, пылающей Кореи.

Их слух ласкает рев железных птиц,
Стон матерей и плач детей в Пхеньяне.
Смиренный бог грехи детоубийц
Всевышней волей отпустил заране.

Храм опустел...
Воинственный лорд-мэр
Слепит солдат у сходней блеском речи.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Какой ты, боже, мелкий лицемер!—
Ворчит привратник, задувая свечи.

1952

 

ПУТИ ДРУЖБЫ

На голубых полях воздушных трасс,
Сливая голоса, поют моторы.
Попутным ветром провожают нас
Родной страны весенние просторы.

И память вновь уводит за собой
На перепутья на дорогах мира.
...В соленых брызгах мерно бьет прибой
О меловые скалы Девоншира.

Пустыня в облаках песчаных бурь
Между Каруном, Тигром и Евфратом.
Небес шотландских бледная лазурь,
Слегка позолоченная закатом.

Над Ботникой гранитных скал гряда.
В Тирольских Альпах дальний гул обвала.
О родина моя! Куда, куда
Ты нам путевки дружбы не давала!

Твоим святым доверием сильны,
Нигде мы одиноки не бывали.
Среди простых людей любой страны
Везде друзей и братьев узнавали.

И к нашей правде тянутся они,
Сквозь ночи пробиваясь по теснинам.
Как радостно, товарищ, в наши дни
Жить на земле советским гражданином!

1952

 

* * *

В печи пылают весело дрова,
К полуночи окончена работа.
Из тишины ночной едва-едва
Доносится гуденье самолета.

Еще листок в календаре моем
Лег на душу, как новая нагрузка.
Кто объяснит мне — почему подъем
Бывает легче медленного спуска?

К чему пустые домыслы?
Светла
Луна в своей нарядной звездной раме.
Не надо думать — молодость ушла...
Подумай, что весна не за горами.

1952

 

* * *

Я дверь распахну, пойду на крыльцо,
И молодость ветром овеет лицо.

Я вижу ее среди беспорядка
Идущих не в ногу маршевых рот.
Упрямо бьет по бедру лопатка,
До крови шею натерла скатка,
Плечо натрудил ручной пулемет.

Я помню, как спуск нажимал впервые,
Как дикая кровь обожгла висок,
Как пыль свивала кнуты огневые,
Как люди, теплые и живые,
Ложились трупами на песок.

Я помню, как писарь наш осторожно
Считал потери — число к числу.
Как ливнем стали хлестали ножны,
Как было нашим сердцам невозможно
Привыкнуть к этому ремеслу.

И как мы все-таки привыкали
Стрелять, рубить и носить рубцы.
И радость больше была едва ли,
Когда нас впервой в разведку звали
Всей ротой признанные храбрецы.

Дыханье юности нашей знойно.
Ей Ленин подал команду: «В ружье!»
Она, как пруд, не гнила застойно.
Вернись она вновь, позови беспокойно,
Я тысячу раз повторю ее.

1955

 

* * *

И кажется мне иногда,
Что живу я на свете четыреста лет,
Что четыреста раз в ноябре замерзала вода,
Что четыреста раз опадал с наших вишен цвет.

И вспоминается мне иногда,
Что промчалась вся жизнь от войны к войне,
Что с детства как тень по пятам ходила Беда
И Надежда светила в потемках безвременья мне.

И кажется мне иногда,
Что четыреста бездн пустотой обрывались у ног
И сквозь заросли лет не прорвался бы я никогда,
Если б жизни не верил и был на земле одинок.

Снова снег белым пухом засыпал сухую траву.
Снова воду прикрыла стеклянная корочка льда.
Что бы там ни случилось, до главного дня доживу
Вот что кажется мне иногда.

1955

 

ОТВЕТ

Этот случай был в пятидесятом.
Распалясь, в один из летних дней
Вы меня назвали азиатом,
Уколоть желая побольней.

Промелькнули годы, но поныне
Эта сцена в памяти жива.
И в колонизаторской гордыне
Вашу сущность выдали слова.

Вы стремились к ясности? Ну что же,
Выслушайте мой ответ сейчас.
Рикша из Калькутты мне дороже
Хастингсов и Клайвов во сто раз.

Время их кровавый след не стерло.
Не забыть Малайе свист кнута.
Милостями вашими по горло
Сыт Китай и Индия сыта.

Как вас ненавидят, мы узнали
По глазам крестьян и рыбаков,
Если нас случайно принимали
За британцев, ваших земляков.

Но для нас, людей иного круга,
Не был замкнут азиатский круг,
Потому что всюду сердце друга
Зорким сердцем распознает друг.

Взрослые, мы в Азии как дети,
Потому что каждый миг и час
Мудростью пяти тысячелетий
Здесь глядит история на нас.

Сын другого племени и рода,
Здесь я всем по Ленину родня,
И потомки древнего народа
Одарили дружбою меня.

И считаю я великой честью,
Что опознан их семьей как брат,
Что возвышен я над вашей спесью
Горделивым словом — азиат.

1955

 

КИТАЙСКИЙ ПЕЙЗАЖ

Горизонт, оттененный отрогами гор,
Синей дымкой подернут слегка.
В паутине каналов, прудов и озер
Янцзыцзян — Голубая река.

От границы далеких, заоблачных стран,
Из-под панциря вечного льда,
По расселинам гор, по полям в океан
Неуклонно стремится вода.

Как виденье открытых морей, вдалеке,
Чуть приметный, дымит пароход.
Под коричневым парусом вверх по реке
Тупоносая джонка плывет.

Колыхает кусты над речной глубиной
Своенравный порыв ветерка,
И баюкает джонку ленивой волной
Янцзыцзян — Голубая река.

Не смыкая тяжелых, натруженных век,
Старый лоцман стоит у руля.
Изумрудным ковром перед матерью рек
Стелет ранние всходы земля.

1955

 

ФЛОРЕНЦИЯ

Каррарского мрамора белые блоки.
И мышцы в намеке, и лица в намеке.

Мятежная сила невольников Рима
Рождается в камне, могуча и зрима.

По воле резца непонятной, чудесной
Молчанье гремит торжествующей песней.

Гимн варварской мощи, дерзанью, работе
Поет Микельанджело Буонаротти.

У белого камня, у мраморной груды
Стоим, созерцая великое чудо.

И видим, как времени власть побеждая,
Ликуя в экстазе, любя и страдая,

Сквозь годы исканий, сквозь путы сомнений
Из холода глыб прорывается гений.

1959

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика