Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваСреда, 17.07.2019, 05:59



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

В. Зинченко

Как по Сухоне-реке ходили пароходики


     Ох, и быстро пролетели молодые годики, сокрушенно вздыхает северная народная припевка. Полноводная Сухона, приток Северной Двины, пересекающая собой большую часть Вологодской области, судьбоносная река в жизни Николая Михайловича Рубцова (1936—1971). Еще с десяток лет назад в родные места поэта можно было без лишней суеты добраться по реке пароходом или теплоходом, как плавал он сам, подставив лицо свежей встречной прохладе. Но торопливая жизнь современного человека проложила новые скоростные автомобильные дороги, и канули в небытие речные пристани с шумным говорливым народом, — теперь лишь по черным сваям, что торчат из воды и в Вологде, и по всей Сухоне, можно дорисовать воображением их былое расположение.
     В юности Николай Рубцов написал одно из программных стихотворений, определивших его творческие пристрастия. Названное в ранних своих вариантах «Долиной детства» и «Долиной юности», — доработанное позже оно получило название «Ось жизни» или просто «Ось».

Как центростремительная сила,
Жизнь меня по всей земле носила!
За морями, полными задора.
Я душою был нетерпелив, —
После дива сельского простора
Я открыл немало разных див.
Нахлобучив «мичманку» на брови.
Шел в театр, в контору, на причал.
Полный свежей юношеской крови,
Вновь, куда хотел, туда и мчал...
Но моя родимая землица
Надо мной удерживает власть, —
Память возвращается, как птица,
В то гнездо, в котором родилась.
И вокруг любви непобедимой
К селам, к соснам, к ягодам Руси
Жизнь моя вращается незримо,
Как земля вокруг своей оси!..

     Долина Сухоны со многими малыми речушками, питающими ее, и судоходной, местами заболоченной рекой Вологдой — долина детства, долина юности поэта — его родина. Жизненной осью в полном смысле этого слова явилась для Николая Рубцова родная Сухона: ее пароходы и пристани, берега с паромными переправами органично вошли в небогатую яркими красками, но редкую по красоте, душевно-трепетную поэзию.
     По одну сторону Сухоны, на реке Стрелице в деревне Самылково, жили и крестьянствовали предки поэта; по другую — на реке Толшме в селе Никольском, прошли школьные годы, сюда он вернулся, как только осознал свое главное предназначение: писать стихи. «До слез теперь любимые места» станут поэтической родиной Николая Рубцова.

Не порвать мне мучительной связи
С долгой осенью нашей земли,
С деревцом у сырой коновязи,
С журавлями в холодной дали...

     В Никольском созданы лучшие произведения, составившие основу его поэтической лирики.
     Ниже по течению Сухоны, в древней Тотьме, будущий поэт учился в Лесном техникуме; в верховьях реки, в Вологде, он жил недолгое время в детстве до семейной катастрофы, — смерти матери; здесь провел последние свои годы, и здесь в 35 лет оборвалась его жизнь.
     Недолгим был земной путь поэта, но четыре тоненькие книжечки, выпущенные при жизни и еще две, подготовленные к изданию, оказались «томов премногих тяжелей».
А еще через полтора десятка лет, словно вослед ему, уплыли и последние сухонские пароходы.

--------------------------------------------------------------------------------

     Тончайший лирик, Николай Рубцов писал о преходящем и вечном, о земном и космически объемном. Бередят душу его проникновенные строки с глубокими философскими обобщениями. «Поэзия есть поэзия: там, где ее нет, ни к чему обманывать других, требовать «особого подхода», ссылаться на гражданственность и актуальные темы», — говорил поэт. В зрелом возрасте Рубцов не писал стихов на заданные темы, их нет ни в одном прижизненном сборнике и вместе с тем всегда оставался поэтом-гражданином, государственником.

Мрачнее тучи грозный Иоанн
Под ледяными взглядами боярства
Здесь исцелял невзгоды государства,
Скрывая боль своих душевных ран.

     Первые московские государи собирали русские земли, укрепляли государство, расширяли связи с соседними странами. Иоанн IV Васильевич, стремясь войти в близкие отношения с Западной Европой через Белое море и Ледовитый океан, решил обосновать в Вологде столицу русского государства, удалив ее сюда от опустошительных набегов «степи». С древности вологодская земля являлась перекрестком торговых путей и людских судеб на пути «из варяг в греки» по Северо-Двинской водной системе через Сухону, Вологду, Шексну и верховья Волги. В старину пользовались для проезда речками и озерками, входящими в состав пути, перетаскивая в некоторых местах лодки. На пути волока, соединявшего бассейны рек Сухоны и Шексны, возникла Вологда. Город часто страдал от разорительной междоусобной брани Новгорода и Московского княжества, являлся желанным владением для спорящих сторон. В XIV веке Вологда попала под власть Великого княжества Московского.
     Иоанн Грозный основательно обустраивал свою резиденцию: возводил стены, осушал болотистое место, углубляя загородные речки; приказал вырыть канал. Возводились храмы — главный из них, Софийский собор, строился по образцу московского Успенского собора в Кремле, — да случился конфуз: при сведении купола свалилась на голову царю-батюшке красная «плинфа»; приняв сие за недобрый знак, Иоанн Васильевич оставил свои намерения и вернулся в Москву.
     По указу царя началось строительство поселка с пристанью в устье Северной Двины, названного Новохолмогоры, в дальнейшем — Архангельск. Через Вологду шел оживленный поток товаров. В конце царствования Иоанна Грозного с присоединением к России Сибири дорога на Урал пошла через Вологду, Тотьму, Устюг; город богател еще более и превратился в крупный торгово-ремесленный центр, служившим «воротами» на Север. Не раз останавливался в городе Петр I проездом в Архангельск и с Олонецких минеральных вод. При активном участии вологодских мастеров рождался российский флот: они снабжали корабли парусами, канатами, якорями; построили в селе Коломенском первые 22 галеры по образцу голландских. Вологжане мастерили царю сотни барок, дощаников в дальний поход его через Архангельск на Запад.
     В дальнейшем посещали Вологду императоры Александр I и Александр II. С приездом государей город хорошел: расчищались и выравнивались улицы, высаживались деревья, разбивались сады.
     В 1865 году на реке Вологде появился первый пароход. С этого времени регулярные пароходные рейсы связывали вологжан с Архангельском и центром России — и так вплоть до недавнего времени.
     «Русский Север с незапамятных времен является краем редкой по красоте, удивительной по самобытности народной поэзии, явленной в дереве, камне, драгоценном металле, в узорах и красках и прежде всего в языке, в слове. Суровые и прекрасные исторические и географические просторы его, освещенные трудом и подвигом народа, сказались в том, что мы называем поэзией в самом истинном и широком смысле этого слова...» —- так восхищался своим поэтическим краем старший товарищ Николая Рубцова Сергей Орлов.
     И крупнейшие географические открытия сделали уроженцы вологодской земли, мореходы и землепроходцы с поэтической душой: Семен Дежнёв, Ерофей Хабаров, Владимир Атласов, Иван Кусков — основатель форта Росс в Америке; не за одними моржовыми клыками и пушниной устремлялись они «со товарищи» в неведомый путь.
Соками этой земли вскормлены художник-баталист Василий Верещагин, писатели Глеб Успенский, Владимир Гиляровский, Варлам Шаламов; поэты Константин Батюшков, Феодосий Савинов — автор песни «Родина» («Вижу чудное приволье»), Игорь Северянин, Николай Клюев.
     Не счесть восторженных статей о поэзии Николая Рубцова, его творчество называют уникальным явлением в русской поэзии XX века. Звучат песни на его стихи, сочиняются посвящения, называют его именем новые сорта цветов и уже сияет на своей далекой высоте планета «Рубцов». Поэт поставлен теперь в один ряд с великими русскими подвижниками от Владимира Святого и Ярослава Мудрого до Пушкина и Лермонтова: «И Рубцов... как Рублев, как Пушкин. Мы, не задумываясь, уже вписали его в этот ряд, ставший над временем. В сонме веков немного их, как бы потерявших имена, но и много...»
     Считается, что Николай Рубцов родился в Архангельской области — и сам он пишет об этом в своих автобиографиях. Но, как таковой, Архангельской области в год его рождения не существовало. Обширная территория, включавшая в себя весь бассейн Северной Двины с притоками Сухоной и Вологдой, называлась в те годы Северным краем, а затем Северной областью. В пределах этой Северной области и перемещалось многочисленное к тому времени семейство Рубцовых вслед за служебными назначениями отца.
     Отец поэта, окончив два класса сельской школы, сначала устроился в родном селе Самылкове (ныне Сокольского района) продавцом в сельпо. Женился на своей односельчанке Шуре Рычковой. В Самылкове у Михаила Андриановича и Александры Михайловны родились старшие дочери: Надежда в 1922 году п Галина в 1929-м. Бабушка поэта, Раиса Николаевна, ходила с его матерью через речку Стрелицу в церковь села Спасского, — в этой церкви крестили, венчали, отпевали полдеревни Рубцовых. В начале тридцатых годов семья переехала в Вологду, здесь в 1932 году родился брат поэта, Альберт. Дома его называли Аликом. Михаил Андрианович заканчивал курсы, партийную школу, рос в должностях. К 1936 году он уже работал начальником ОРСа Емецкого леспромхоза, часто бывал в разъездах. В селе Емецке, стоящем у впадения реки Емцы в Северную Двину, 3 января 1936 года родился будущий поэт. Семья Рубцовых жила в двухэтажном деревянном доме, стоящем на старинном рыбном тракте, по которому шел когда-то с обозом в Москву пытливый отрок Михайло Ломоносов постигать науку и открывать первый российский университет.
     Жили Рубцовы весело, — у них часто играла гармонь, заводили патефон; Михаил Андрианович сам хорошо пел и любил слушать оперных певцов, — в квартире нередко звучала ария Ивана Сусанина из оперы Глинки. «Опять у Рубцовых ария», — говорили соседи, значит, Михаил Андрианович дома, вернулся с работы. Эта музыкальность передалась детям: замечательно пела старшая дочь, Надежда (сохранился прозаический отрывок Николая Рубцова о сестре), прекрасный голос был у Гали. Матушка, Александра Михайловна, пела в церковных хорах и в родном селе, и в Вологде, невзирая на попреки партийного мужа, — тот был настолько «ярым» коммунистом, что при звуках «Интернационала», льющихся из репродуктора, всех детей выстраивал в ряд и сам честь отдавал. Александра Михаиловна любила народные песни, особенно любимыми были «Ехали казаки» и «Златые горы» — их для нее исполняла Галя. Все мальчики умели играть на гармошке.
Своих первых младенческих лет в Емецке Николай Рубцов не помнил, — на втором году его жизни семья переселилась в Няндому.
     Неизвестно, побывал ли Рубцов потом в Емецке, но в октябре 1970 года, будучи в Архангельске, на вопрос литературоведа А. А. Михайлова, не собирается ли он заехать на свою родину, Николай ответил: «На этот раз — нет. Но поеду туда непременно, тянет, как птицу к своему гнездовью. Вологда дала мне приют, согрела мое сиротство, а тут я появился на свет, первый раз на землю ступил...» Но этому не суждено было исполниться, — спустя три месяца садистские руки оборвали его жизнь.
     С июля 1937 года Михаил Андрианович работал начальником отдела кадров Няндомского райпотребсоюза. В Няндоме появился на свет третий сын — Борис. По свидетельству Галины, в Няндоме у Рубцовых была самая благоустроенная квартира. Но прожили они в этом уютном жилье около полугода. В начале 1938 года Михаила Андриановича исключили из пар тип и арестовали.
     Читать газету «Правда Севера» тех лет поучительно и жутковато. Статьи о полетах через Северный полюс, изучении Арктики, экспедициях Шмидта, челюскинцах, поисках пропавшего самолета Леваневского чередуются со статьями о громких процессах в Москве над троцкистами, бухаринцами, крупными военачальниками, публикуемыми из номера в номер. Столичным процессам вторят местные, во сто крат превосходящие по своей массовости московские. Страницы пестрят заголовками: «В Березнике покровительствуют вредителям», «Усилим классовую бдительность», «Процесс над контрреволюционной группой в лесном хозяйстве» и т. п. В доносах не скупятся на эпитеты: «Гадюка Акимов», «шпион Карманов», «кулацкий выродок Екимов», «враги народа Иванов, Конторин, Соболев». Повсюду призывы: «Расстрелять изменников Родины», «Уничтожить гадов», «Стереть вредителей с лица земли», «Никакой пощады врагам», «Применить высшую меру наказания!», «Искоренить вражескую нечисть!» За этими процессами стояли осиротевшие, оставленные на вымирание дети, голод, болезни и непосильный труд близких людей. Пожалуй, не было в стране семьи, которой бы не коснулся этот смерч. Попал в него и Михаил Андрианович.
     В разгаре зимы семья Рубцовых оказалась без кормильца. Какое материнское сердце не дрогнет от отчаяния, если на руках пятеро детей, за окнами стужа, за дверьми — стужа человеческих отношений. Из квартиры семью «врага народа» выселили. К снохе и внукам приехала бабушка Раиса. Бедные жен-шины, как могли, зарабатывали на жизнь: скорее всего, стирали, обшивали, мыли, скребли в чужих домах, выменивали на пропитание какую-нибудь одежонку, быть может, еще копались в огородах соседей, а идти с мужиками в бригаду на лесоповал им было не по силам. Бабушка Раиса чаще оставалась дома с детьми, присматривала за ними, рассказывала сказки, — она очень любила сочинения Пушкина и многие его стихи знала наизусть. Самая старшая девочка, Надя, в свои неполные шестнадцать лет, устроилась работать счетоводом в райпо.
     Через год по страницам газет пошли публикации докладов к восемнадцатому съезду ВКП (б). Смекалистый Михаил Андрианович вместе с другими осужденными направил из тюрьмы письмо на съезд. Дело получило обратный ход. В марте состоялся съезд, — этим же месяцем он был освобожден и в апреле восстановлен в партии.
В 1964 году Николай Рубцов писал Н. Н. Сидоренко, что статья о реабилитации отца была опубликована в архангельской газете. Михаил Андрианович после освобождения стал работать инструктором Няндомского райпотребсоюза.
     Спустя год семью постигло очередное горе: на комсомольских работах простудилась старшая дочь — певунья Надежда и в 1940 году умерла. В сознании Коли смерть любимой сестры оставила глубокий след. С этого времени потеря самых дорогих ему близких людей, раннее сиротство незаживающей раной будут терзать его душу — отсюда трагическая окраска многих стихотворений Николая Рубцова.
     В январе 1941 года Рубцовы оставляют Няндому и переезжают в Вологду. С сентября 1937 года Северная область разделилась на две территории с установлением новых границ: Архангельскую и Вологодскую области. Михаил Андрианович решил вернуться на свою родину, поближе к родным — у него было несколько сестер.
     Чернобровый, черноглазый, с кучерявой шевелюрой, ломаный-переломанный жизнью, неунывающий Михаил Андрианович устроился работать снабженцем в Военторг под Вологдой. Сначала семья поселилась в Прилуках. У Николая Рубцова остались воспоминания о летнем отдыхе на реке у стен Спасо-Прилуцкого монастыря. Позже Рубцовы переселились в центральную часть города. На улице Ворошилова в деревянном доме на первом этаже они снимали угловую комнату. В Вологде родился последний ребенок в семье; чтобы заглушить боль от потери старшей дочери, девочку тоже назвали Надеждой.
     В конце 1941 — начале 1942 года сорокатрехлетнего Михаила Андриановича призвали на службу. Такого удара Александра Михайловна перенести уже не смогла, она знала по Няндоме, что значит остаться без мужа с кучей маленьких детей, да еще с грудным ребенком на руках. Подорванное сердце матери не выдержало: ее увезли в больницу, где она вскоре скончалась. Хоронили Александру Михайловну церковные люди. На следующий день на руках у Гали умерла семимесячная Надя: отказывалась есть свою кашку, молочко — всю ночь плакала и к утру затихла. Постигшее горе Николай Рубцов опишет потом в стихотворении «Детство». Алика и Борю отправили в близлежащие детские дома недалеко от Вологды. Маленький Боря попал в дошкольный детский дом в Красково. Колю сначала в детский дом не взяли — у него на руках высыпали болячки, — любил пускать ручейки, возился в канавках, выращивал в саду свой аленький цветочек. Коля остался с Галей, дети получали хлебный паек, но к концу лета мальчика уговорили ехать в детдом — деваться было некуда. Михаил Андрианович сначала находился на переподготовке где-то поблизости, он узнал о семейной трагедии, приехал в Вологду, купил комнату в Гасиловском переулке и поселил свою сестру, Софию Андриановну, с детьми и Галю. Тетя Соня работала в столовой, но и это обстоятельство не спасло детей, — в войну она потеряла четверых.
     Колю из Красковского детского дома в 1943 году перевели в Никольский, подальше от Вологды, — вероятно, мальчик убегал к родным, не мог смириться с распадом семьи. Алик и Боря остались в Краскове.
     До 1952 года Коля ничего не знал о своих близких. Отец его после войны с легким ранением в голову и в руку вернулся в Вологду. По воспоминаниям дочери Галины, пришел в шинели, в ботинках, в обмотках, лежал в госпитале на ул. Батюшкова — Галя его там навещала. Девушка в войну нянчилась с детьми тети Сони, но доучиться в школе они ей не дали: один тянул за юбку, другой написанное размазывал; некоторое время Галя жила в семье архиерея — мыла полы, рылась в огороде. С пятнадцати лет пошла работать. Пришлось ей побывать и в золушках, и в падчерицах. Потом завербовалась на строительство Череповецкого металлургического завода, жила в общежитии.
     Михаил Андрианович после выздоровления создал новую семью с молодой, статной, привлекательной женушкой по имени Женя. В пригороде Вологды, в Октябрьском поселке, в собственном доме они нажили троих сыновей.
     Сразу после войны к живому отцу из Краскова привезли детей — Алика и Борю. О Коле забыли. Мальчики в новой семье не прижились: Боря плакал, все время жаловался, и его увезла к себе в Мурманск тетя Шура; после ее смерти судьба Бори неизвестна. У Алика в детском доме проявились музыкальные способности, его даже хотели направить в музыкальную школу, но в семье отца пришлось стать нянькой, — он потом очень жалел, что его взяли из детского дома. После службы в армии Альберт некоторое время работал в Сестрорецке под Ленинградом, там женился, с женой Валентиной приезжал к отцу; некоторое время молодые жили у него, но вскоре укатили к теще в поселок Приютино под Ленинградом.
     Судьба Коли складывалась вдалеке от родных. Осеннею порой подвезли группу осиротевших детей к деревне Черепанихе у паромной переправы через Сухону.

Я смутно помню
Позднюю реку,
Огни на ней
И скрип и плеск парома,
И крик: «Скорей!»,
Потом раскаты грома,
И дождь... Потом
Детдом на берегу.

     Под моросящим дождем больше двадцати километров протопали малыши к селу Никольскому. Добрались поздно ночью — лишних кроватей не было, и детей уложили к спящим, распределили спать по двое.
     В детском доме Коля провел трудные военные и послевоенные годы. Хорошо учился, — сохранились похвальные грамоты за учебу в начальных классах; работал со всеми на огородах подсобного хозяйства и жил надеждой, что вернется с фронта отец и встретится он со своими братьями, с сестрой, с родными. Но этого не случилось, — Колю никто не искал.
     В детском доме Коля Рубцов числился в любимцах у воспитателей, многие отмечали широкую одаренность паренька: хорошо рисовал, оформлял в пионерской комнате стенгазеты, без труда подбирал на гармошке любые мелодии, играл на вечерах. Участвовал в Тотьме в спортивной олимпиаде, правда, в качестве музыканта — под его игру девочки Гета Меньшикова и Женя Романова исполняли акробатические номера.
     В том же 1949 году в детском доме отмечали 150-летие А. С. Пушкина. Ребята заучивали стихи, отрывки из поэм, сказок. В сценке «Пушкин-лицеист» шестикласснику Коле Рубцову предложили сыграть поэта. «Коля очень волновался, переживал, хотел походить чем-нибудь на Пушкина и попросил завить ему волосы, чтобы стать кучерявым». Судьбы поэта ему в те годы еще не пророчили, но уже школьные сочинения его учительница литературы зачитывала в других классах как образцовые, — одно из них начиналось четверостишьем о природе.
     В 1950 году Николай Рубцов получил свидетельство об окончании неполной средней школы и поехал в Ригу поступать в мореходное училище. Пылкий мальчишка «влюбился в далекое море, первый раз повстречав моряка», как признался он в стихотворении «Первая любовь». Отправился он из Никольского вместе с детдомовским медиком. Девочки подарили Коле на прощание дюжину вышитых ими платочков. Но в Риге его ждала неудача, — приемную комиссию не убедила хрупкая мальчишеская внешность подростка, и последовал дежурный отказ, мол, нет ему пятнадцати лет. На обратном пути попытался поступить в художественное училище в Ленинграде, но на творческий конкурс требовались работы с рисунками, живописью, навыки в композиции — такой подготовки у Николая не было, и он вынужден был снова вернуться в Никольское.
     — Ну что, Коля, — сказали ему в детдоме, — поступай в Лесной техникум в Тотьме, выучишься на мастера лесовозных дорог.
     «Тотьма его поражала своей деревянной радостной красотой, уютом реки, тополей и улиц, гудками буксиров и пароходов, обломками древних монастырей, церквами, глубокими рвами, своей историей и народом», — отмечает Сергей Багров.
     В древности в окрестностях Тотьмы были открыты соляные ключи, построены избы солеваров, усадьбы владельцев солеварен и колодцы с рассолом. После ухода татар в 1536 году на этом месте соорудили крепость — город, ставший со временем центром кузнечного дела, судостроения и торговли.
     Ансамбль Спасо-Суморинского монастыря, на территории которого располагался техникум, возвышается на холме в стороне от города под защитой крепостных стен, башенок, насыпных валов за прозрачными лентами речушек Песьи Деньги и Ковды. До разрушения в монастыре возвышалась чудесная 75-метровая колокольня. При Коле Рубцове доламывали это сооружение, — учебными тракторами рвали белые колонны, а после разбирали по кирпичику его одноклассники.
     Десятилетие спустя появятся в стихах поэта покаянные строки, выстраданные им самим еще в Лесном техникуме.

И храм старины, удивительный, белоколонный
Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, —
Не жаль мне. не жаль мне растоптанной царской короны.
Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей...

     В техникуме вместе со своими сверстниками Коля Рубцов в свободное от занятий время взбирался под купола пустующих церквей, бегал по карнизам; играл на поле в футбол, — правда, как вспоминает одноклассник, недоедание не давало ему доиграть до конца, и он ложился под деревьями или на скамейку, а после короткого отдыха снова включался в игру.
     «Рубцов выделялся своим худощаво-красивым лицом с множеством беленьких ссадин от бывших детдомовских драк. Своим синеватым, в полоску, костюмом, который был поначалу великоват, потом — в самый раз, а затем — очень тесен. Своей забиячливой дерзостью. Резковатым движением рук. Симпатичной улыбкой, игравшей в его темно-карих глазах горячо и искристо, как только что вспыхнувший костерок. И еще выделялся умением быть среди тех, кто делал что-то отчаянно-смелое, даже порой запрещенное, где молодечество, риск и особо веселая бесшабашность, от которой ликует душа» (Сергей Багров).
     Но прожить на мизерную стипендию без поддержки близких людей нелегко. Деревенские ребята, уезжая на праздники и выходные домой, возвращались с домашней снедью, родные их обстирывали, покупали одежду. Всего этого Коля был лишен, а в каникулы ему приходилось и вовсе туго. Трудности эти привели его к решению оставить учебу и как-то зарабатывать на жизнь самому. После второго курса шестнадцатилетний паренек с паспортом в кармане поплыл в Вологду, вероятно, отыскал тетю Соню — она по-прежнему работала в той же столовой, что и до войны, и от нее узнал адрес сестры в Череповце.
     Они встретились через десять лет после разлуки в девичьем общежитии. Первым делом Галя повела его в обувной магазин, — ботинки у брата разбились, подметки отваливались; вместе подобрали ему подходящие туфли. С неделю прожил Коля у сестры. Но дольше оставаться в общежитии ему не позволили: «Хоть ты, Коля, и хороший мальчик, и веселый — нельзя здесь больше жить, тут ведь девочки живут».
     Вероятно, Коля навестил и своего отца, но понял, что родительского тепла ему не достанется, — скорее всего, выговорил тому свои обиды, потому что при следующей встрече, через три года, отец передаст ему через сноху, чтобы долго у него не задерживался.
     У сестры жить нельзя, отцу не нужен... Так, с сознанием собственного сиротства и с «подъемными», что наскребла ему в дорогу Галя, отправился Коля в Архангельск вослед за своей мечтой о море.

Я в фуфаечке грязной
Шел по насыпи мола.
Вдруг откуда-то страстно
Стала звать радиола:
«Купите фиалки,
Вот фиалки лесные.
Купите фиалки,
Они словно живые...»
Как я рвался на море!
Бросил дом безрассудно
И в моряцкой конторе
Все просился на судно, —
На буксир, на баржу ли...
Но нетрезвые, с кренцем,
Моряки хохотнули
И назвали младенцем!

     Пронзительные строчки, такое не сочинишь, не зарифмуешь за обеденным столом. Все переживания у Николая Рубцова подлинные, и поэзия его прожигает сердце своей достоверностью.
     В середине сентября над пареньком сжалились, нашлось на одном судне горячее местечко у котла в машинном отделении. Рубцов подает заявление в тралфлот, прилагает карточку медосмотра и свою автобиографию, — в ней он так и не воскресил отца.
     Юного матроса запомнил капитан рыболовецкого траулера «РТ-2» Архангельск, Алексей Павлович Шильников — о нем строчки Рубцова в стихотворении «Хороший улов».

Здесь рождаются добрые вести,
Что обрадуют мурманский стан!
А на мостике в мокрой зюйдвестке
С чашкой кофе стоит капитан.
Капитан, как вожатая птица,
В нашей стае серьезен один:
Где-то рядом в тумане таится
Знаменитый скалистый Кильдин...

     «На этом тральщике — я капитаном на нем ходил — судьба и свела меня с Колей Рубцовым. Я запомнил его. Ростом самый низкий в команде, волосы светлые... Помню, боцман наш, Голубин, робу ему выдал. Так он буквально утонул в ней. Тут кто-то из наших жен, из Архангельска прилетевших, подогнал ее наскоро, да недолго он проносил эту робу. Приходит однажды, заявление на увольнение приносит.

     — Что, — спрашиваю, — Коля, не нравится у нас?

     — Нет, — говорит, — нравится, а только я учиться решил на механика.

     — Правильно, — говорю, — решил. Специальность хорошая».

     О том, что можно выучиться на механика, Рубцов узнал из газеты, — прочитал объявление о наборе в Кировский горно-химический техникум. Привлекла его хорошая, заполярная, стипендия и другие блага, перечисленные в газете.
     Нелегкий труд угольщика — подручным кочегара на судне, закалил Рубцова физически, хотя слабым он не был, — жизнь не баловала, не холила, и до конца своих дней он оставался крепким и выносливым (не считая периодов болезни).
     В Кировске небольшая улочка упиралась в гору Росвумчор: по левую ее сторону располагался техникум, по правую — обогатительная фабрика по производству апатита, идущего на удобрение.
     Николай Шантаренков помнит, как впервые увидел на волейбольной площадке парня в тельняшке и широких брюках клеш с идеальным атлетическим сложением — очень красиво тот играл в волейбол. Потом узнал его уже в техникуме: «Сидит этот морячок с усиками, в бушлате — улыбается, шутит. Он казался значительно старше нас: мужчина, широкоплечий с бицепсами. Гирю-двухпудовку мы не могли оторвать от пола, а он спокойно ее поднимал, перекидывал с руки на руку». Рубцов уже стоял на пороге своего восемнадцатилетия и рядом с тринадцати-четырнадцатилетними ребятами выглядел взрослым. Такой он и на снимке — на голову выше и вдвое шире в плечах своих однокурсников среди этих «салажат», одетых в такую же, как и у него, форму с двумя рядами блестящих пуговиц, Рубцова можно принять за старшего вожатого.
     После вступительных экзаменов большинство ребят записалось в группу горных механиков, остальные, вместе с девочками — в группу обогатителей. На специальность маркшейдера никто заявлений не написал — отпугивало незнакомое шипящее слово. Директор техникума, А. Глушенко, вызвал ребят к себе, — это повторялось в его кабинете каждый новый учебный год.
     — Горный механик? — начинал он исподволь свою беседу. — Хорошо. Хорошая профессия... А вы знаете: вот — горы и вот — тоннели, в середине горы есть точка. Как с двух сторон начать и ровно пройти, по стреле, чтобы в этой точке все сошлось — миллиметр к миллиметру?.. Этим занимается маркшейдерская служба. Вам нравится?.. Вот — вы будете учиться на маркшейдера!
     Так Рубцов с Шантаренковым «выбрали» будущую специальность и поселились в общежитии вместе, в одной комнате. Получили красивую форму: пиджак, шинель, фуражку. За пошив формы потом удержали из стипендии, а на ботинки писали заявление на материальную помощь. Своей формой студенты техникума выгодно отличались на танцах от остальных ребят. Танцы устраивали в большом вестибюле техникума, к ним обычно приходили девушки из фельдшерско-акушерской школы (ФАШ), или ФАШисты, как в шутку их называли между собой. На танцах звучала салонная послевоенная музыка, танго, медленный вальс, заводили пластинки с голосом Утесова, Виноградова, Александрова. Но сердце Рубцова принадлежало другой, — он долго носил в кармане не отправленное письмо Татьяне, студентке педучилища, пока оно совсем не протерлось. В толстой тетрадке с химическими формулами и на званиями «Аммофос, диаммофос», — аккуратным почерком юноша набросал строчки любимой: «А ты и не слышишь, как мокрые чайки кричат на закате пронзительно свежем, и острые брызги доносятся ветром, и ты вспоминаешься реже и реже»...
     Учился в техникуме Рубцов без интереса: сдавал чертежи — начато, но не закончено, хотя мог бы сделать хорошо. Зато о литературе, о поэзии мог часами говорить даже с незнакомыми людьми. Классный руководитель, Маргарита Ивановна Лагунова, преподававшая русский язык и литературу, понимала и ценила Рубцова, зачитывала его сочинения в других группах и всегда отстаивала его на педсоветах.
     Студенты каждой специальности оформляли в техникуме свою стенгазету. У маркшейдеров вся литературная часть была за Рубцовым: писал эпиграммы, делал сатирические рисунки — многих это раздражало.
     Летом Рубцову приходилось думать, как прожить в каникулы. Разговоры со старшекурсниками и преподавателями навели его на мысль поехать на заработки в Ташкент. В поезде ехал без билета — играл с ревизором и кондуктором в карты. О своей поездке ни с кем потом не делился — о ней говорят его стихи; видимо, он устроился там в геологическую партию, но не выдержал изнуряющей жары и зноя.
     В Кировске по инициативе Рубцова ребята купили в складчину гармонь, но подступиться к ней другим было невозможно. Он сочинял стихи и другим давал задание написать, а потом смеялся и снисходительно давал оценку написанному.
     В начале 1955 года, когда Маргарита Ивановна была в отъезде, Рубцова отчислили из техникума, но еще до весны он жил в общежитии, занимался в библиотеке, читал философские груды Канта, Гегеля, Платона, Аристотеля. «Что-то в нем тогда происходило, оформлялась какая-то новая грань личности, шел невидимый и очень непростой внутренний процесс, суть которого никто из окружавших его людей тогда постичь не мог». И еще Николай Шантаренков добавляет: «Я им всегда любовался. У него было врожденное благородство движений, красивые руки, пальцы — изящно откидывал карты». Позднее, встречаясь в Москве, Рубцов скажет ему:

     — Я знаю, что я — аристократ духа.

     — Ну, Коля, ты мне это не рассказывай, я и сам знаю, что ты — аристократ духа, за что я тебя люблю уже давно.


Продолжение

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика