Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваСреда, 24.07.2019, 12:03



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Осип Мандельштам

 

Воронежские стихи

           (часть 1)

 
 
Чернозем

Переуважена, перечерна, вся в холе,
Вся в холках маленьких, вся воздух и призор,
Вся рассыпаючись, вся образуя хор,--
Комочки влажные моей земли и воли...

В дни ранней пахоты черна до синевы,
И безоружная в ней зиждется работа --
Тысячехолмие распаханной молвы:
Знать, безокружное в окружности есть что-то.

И все-таки, земля -- проруха и обух.
Не умолить ее, как в ноги ей ни бухай:
Гниющей флейтою настраживает слух,
Кларнетом утренним зазябливает ухо...

Как на лемех приятен жирный пласт,
Как степь лежит в апрельском провороте!
Ну, здравствуй, чернозем: будь мужествен, глазаст..
Черноречивое молчание в работе.

Апрель 1935

 
 
x x x

Я должен жить, хотя я дважды умер,
А город от воды ополоумел:
Как он хорош, как весел, как скуласт,
Как на лемех приятен жирный пласт,
Как степь лежит в апрельском провороте,
А небо, небо -- твой Буонаротти...

Апрель 1935

 
 
x x x

Пусти меня, отдай меня, Воронеж:
Уронишь ты меня иль проворонишь,
Ты выронишь меня или вернешь,--
Воронеж -- блажь, Воронеж -- ворон, нож...

Апрель 1935

 
 
x x x

Я живу на важных огородах.
Ванька-ключник мог бы здесь гулять.
Ветер служит даром на заводах,
И далеко убегает гать.

Чернопахотная ночь степных закраин
В мелкобисерных иззябла огоньках.
За стеной обиженный хозяин
Ходит-бродит в русских сапогах.

И богато искривилась половица --
Этой палубы гробовая доска.
У чужих людей мне плохо спится
И своя-то жизнь мне не близка.

Апрель 1935

 
 
x x x

Наушнички, наушники мои!
Попомню я воронежские ночки:
Недопитого голоса Аи
И в полночь с Красной площади гудочки..

Ну как метро? Молчи, в себе таи,
Не спрашивай, как набухают почки,
И вы, часов кремлевские бои,--
Язык пространства, сжатого до точки...

Апрель 1935

 
 
x x x

Это какая улица?
Улица Мандельштама.
Что за фамилия чортова --
Как ее ни вывертывай,
Криво звучит, а не прямо.

Мало в нем было линейного,
Нрава он не был лилейного,
И потому эта улица
Или, верней, эта яма
Так и зовется по имени
Этого Мандельштама...

Апрель 1935

 
 
x x x

За Паганини длиннопалым
Бегут цыганскою гурьбой --
Кто с чохом чех, кто с польским балом,
А кто с венгерской чемчурой.

Девчонка, выскочка, гордячка,
Чей звук широк, как Енисей,--
Утешь меня игрой своей:
На голове твоей, полячка,
Марины Мнишек холм кудрей,
Смычок твой мнителен, скрипачка.

Утешь меня Шопеном чалым,
Серьезным Брамсом, нет, постой:
Парижем мощно-одичалым,
Мучным и потным карнавалом
Иль брагой Вены молодой --

Вертлявой, в дирижерских фрачках,
В дунайских фейерверках, скачках
И вальс из гроба в колыбель
Переливающей, как хмель.

Играй же на разрыв аорты
С кошачьей головой во рту,
Три чорта было -- ты четвертый,
Последний чудный чорт в цвету.

5 апреля -- июль 1935

 
 
x x x

От сырой простыни говорящая --
Знать, нашелся на рыб звукопас --
Надвигалась картина звучащая
На меня, и на всех, и на вас...

Начихав на кривые убыточки,
С папироской смертельной в зубах,
Офицеры последнейшей выточки --
На равнины зияющий пах...

Было слышно жужжание низкое
Самолетов, сгоревших дотла,
Лошадиная бритва английская
Адмиральские щеки скребла.

Измеряй меня, край, перекраивай --
Чуден жар прикрепленной земли! --
Захлебнулась винтовка Чапаева:
Помоги, развяжи, раздели!..

<Апрель> -- июнь 1935

 
 
x x x

День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток
Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах.
Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон,-- слитен, чуток,
А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.

День стоял о пяти головах, и, чумея от пляса,
Ехала конная, пешая шла черноверхая масса --
Расширеньем аорты могущества в белых ночах -- нет, в ножах --
Глаз превращался в хвойное мясо.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!
Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.
Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!
Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,
Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов --
Молодые любители белозубых стишков.
На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам
Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой...
За бревенчатым тылом, на ленте простынной
Утонуть и вскочить на коня своего!

Апрель -- май 1935

 
 
 
Кама

<1>

Как на Каме-реке глазу тёмно, когда
На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла --
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Так я плыл по реке с занавеской в окне,
С занавеской в окне, с головою в огне.

А со мною жена пять ночей не спала,
Пять ночей не спала, трех конвойных везла.

<2>

Как на Каме-реке глазу тёмно, когда
На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,
Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла,
Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен
Пулеметно-бревенчатой стаи разгон.

На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.
И речная верста поднялась в высоту.

<3>

Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,
Полноводная Кама неслась на буек.

И хотелось бы гору с костром отслоить,
Да едва успеваешь леса посолить.

И хотелось бы тут же вселиться, пойми.
В долговечный Урал, населенный людьми,

И хотелось бы эту безумную гладь
В долгополой шинели беречь, охранять.

Апрель -- май 1935

 
 
x x x

Лишив меня морей, разбега и разлета
И дав стопе упор насильственной земли,
Чего добились вы? Блестящего расчета:
Губ шевелящихся отнять вы не могли.

Май 1935

 
 
Стансы

Я не хочу средь юношей тепличных
Разменивать последний грош души,
Но, как в колхоз идет единоличник,
Я в мир вхожу -- и люди хороши.

Люблю шинель красноармейской складки --
Длину до пят, рукав простой и гладкий
И волжской туче родственный покрой,
Чтоб, на спине и на груди лопатясь,
Она лежала, на запас не тратясь,
И скатывалась летнею порой.

Проклятый шов, нелепая затея
Нас разлучили, а теперь -- пойми:
Я должен жить, дыша и большевея
И перед смертью хорошея --
Еще побыть и поиграть с людьми!

Подумаешь, как в Чердыни-голубе,
Где пахнет Обью и Тобол в раструбе,
В семивершковой я метался кутерьме!
Клевещущих козлов не досмотрел я драки:
Как петушок в прозрачной летней тьме --
Харчи да харк, да что-нибудь, да враки --
Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме.

И ты, Москва, сестра моя, легка,
Когда встречаешь в самолете брата
До первого трамвайного звонка:
Нежнее моря, путаней салата --
Из дерева, стекла и молока...

Моя страна со мною говорила,
Мирволила, журила, не прочла,
Но возмужавшего меня, как очевидца,
Заметила и вдруг, как чечевица,
Адмиралтейским лучиком зажгла.

Я должен жить, дыша и большевея,
Работать речь, не слушаясь -- сам-друг,--
Я слышу в Арктике машин советских стук,
Я помню все: немецких братьев шеи
И что лиловым гребнем Лорелеи
Садовник и палач наполнил свой досуг.

И не ограблен я, и не надломлен,
Но только что всего переогромлен...
Как Слово о Полку, струна моя туга,
И в голосе моем после удушья
Звучит земля -- последнее оружье --
Сухая влажность черноземных га!

Май -- июнь 1935

 
 
x x x

Еще мы жизнью полны в высшей мере,
Еще гуляют в городах Союза
Из мотыльковых, лапчатых материй
Китайчатые платьица и блузы.

Еще машинка номер первый едко
Каштановые собирает взятки,
И падают на чистую салфетку
Разумные, густеющие прядки.

Еще стрижей довольно и касаток,
Еще комета нас не очумила,
И пишут звездоносно и хвостато
Толковые, лиловые чернила.

24 мая 1935

 
 
x x x

Не мучнистой бабочкою белой
В землю я заемный прах верну --
Я хочу, чтоб мыслящее тело
Превратилось в улицу, в страну;
Позвоночное, обугленное тело,
Сознающее свою длину.

Возгласы темно-зеленой хвои,
С глубиной колодезной венки
Тянут жизнь и время дорогое,
Опершись на смертные станки --
Обручи краснознаменной хвои,
Азбучные, крупные венки!

Шли товарищи последнего призыва
По работе в жестких небесах,
Пронесла пехота молчаливо
Восклицанья ружей на плечах.

И зенитных тысячи орудий --
Карих то зрачков иль голубых --
Шли нестройно -- люди, люди, люди,--
Кто же будет продолжать за них?

Весна -- лето 1935, 30 мая 1936

 
 
x x x

На мертвых ресницах Исакий замерз
И барские улицы сини --
Шарманщика смерть, и медведицы ворс,
И чужие поленья в камине...

Уже выгоняет выжлятник-пожар
Линеек раскидистых стайку,
Несется земля -- меблированный шар,--
И зеркало корчит всезнайку.

Площадками лестниц -- разлад и туман,
Дыханье, дыханье и пенье,
И Шуберта в шубе застыл талисман --
Движенье, движенье, движенье...

3 июня 1935

 
 
x x x

Возможна ли женщине мертвой хвала?
Она в отчужденьи и в силе,
Ее чужелюбая власть привела
К насильственной жаркой могиле.

И твердые ласточки круглых бровей
Из гроба ко мне прилетели
Сказать, что они отлежались в своей
Холодной стокгольмской постели.

И прадеда скрипкой гордился твой род,
От шейки ее хорошея,
И ты раскрывала свой аленький рот,
Смеясь, итальянясь, русея...

Я тяжкую память твою берегу --
Дичок, медвежонок, Миньона,--
Но мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.

3 июня 1935, 14 декабря 1936

 
 
x x x

Римских ночей полновесные слитки,
Юношу Гете манившее лоно,--
Пусть я в ответе, но не в убытке:
Есть многодонная жизнь вне закона.

Июнь 1935

 
 
x x x

Бежит волна-волной, волне хребет ломая,
Кидаясь на луну в невольничьей тоске,
И янычарская пучина молодая,
Неусыпленная столица волновая,
Кривеет, мечется и роет ров в песке.

А через воздух сумрачно-хлопчатый
Неначатой стены мерещатся зубцы,
А с пенных лестниц падают солдаты
Султанов мнительных -- разбрызганы, разъяты --
И яд разносят хладные скопцы.

27 июня -- июль 1935

 
 
x x x

Исполню дымчатый обряд:
В опале предо мной лежат
Морского лета земляники --
Двуискренние сердолики
И муравьиный брат -- агат.

Но мне милей простой солдат
Морской пучины -- серый, дикий,
Которому никто не рад.

Июль 1935

 
 
x x x

Из-за домов, из-за лесов,
Длинней товарных поездов,
Гуди за власть ночных трудов,
Садко заводов и садов.

Гуди, старик, дыши сладко'.
Как новгородский гость Садко
Под синим морем глубоко,
Гуди протяжно в глубь веков,
Гудок советских городов.

6 -- 9 декабря 1936

 
 
Рождение улыбки

Когда заулыбается дитя
С развилинкой и горечи и сласти,
Концы его улыбки, не шутя,
Уходят в океанское безвластье.

Ему непобедимо хорошо,
Углами губ оно играет в славе --
И радужный уже строчится шов,
Для бесконечного познанья яви.

На лапы из воды поднялся материк --
Улитки рта наплыв и приближенье,--
И бьет в глаза один атлантов миг
Под легкий наигрыш хвалы и удивленья.

9 декабря 1936 -- 17 января 1937

 
 
x x x

Не у меня, не у тебя -- у них
Вся сила окончаний родовых:
Их воздухом поющ тростник и скважист,
И с благодарностью улитки губ людских
Потянут на себя их дышащую тяжесть.

Нет имени у них. Войди в их хрящ --
И будешь ты наследником их княжеств.

И для людей, для их сердец живых,
Блуждая в их извилинах, развивах,
Изобразишь и наслажденья их,
И то, что мучит их,-- в приливах и отливах.

9 -- 27 декабря 1936

 
 
x x x

Нынче день какой-то желторотый --
Не могу его понять --
И глядят приморские ворота
В якорях, в туманах на меня...

Тихий, тихий по воде линялой
Ход военных кораблей,
И каналов узкие пеналы
Подо льдом еще черней.

9 -- 28 декабря 1936

 
 
x x x

Детский рот жует свою мякину,
Улыбается, жуя,
Словно щеголь, голову закину
И щегла увижу я.

Хвостик лодкой, перья черно-желты,
Ниже клюва красным шит,
Черно-желтый, до чего щегол ты,
До чего ты щегловит!

Подивлюсь на свет еще немного,
На детей и на снега,--
Но улыбка неподдельна, как дорога,
Непослушна, не слуга.

9 -- 13 декабря 1936

 
 
x x x

Мой щегол, я голову закину --
Поглядим на мир вдвоем:
Зимний день, колючий, как мякина,
Так ли жестк в зрачке твоем?

Хвостик лодкой, перья черно-желты,
Ниже клюва в краску влит,
Сознаешь ли -- до чего щегол ты,
До чего ты щегловит?

Что за воздух у него в надлобье --
Черн и красен, желт и бел!
В обе стороны он в оба смотрит -- в обе! --
Не посмотрит -- улетел!

9 -- 27 декабря 1936

 
 
x x x

Когда щегол в воздушной сдобе
Вдруг затрясется, сердцевит,--
Ученый плащик перчит злоба,
А чепчик -- черным красовит.

Клевещет жердочка и планка,
Клевещет клетка сотней спиц,
И все на свете наизнанку,
И есть лесная Саламанка
Для непослушных умных птиц!

Декабрь (после 8-го) 1936

 
 
x x x

Внутри горы бездействует кумир
В покоях бережных, безбрежных и счастливых,
А с шеи каплет ожерелий жир,
Оберегая сна приливы и отливы.

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,
Его индийской радугой кормили,
Давали молока из розоватых глин
И не жалели кошенили.

Кость усыпленная завязана узлом,
Очеловечены колени, руки, плечи,
Он улыбается своим тишайшим ртом,
Он мыслит костию и чувствует челом
И вспомнить силится свой облик человечий.

10 -- 26 декабря 1936

 
 
x x x

Пластинкой тоненькой жиллета
Легко щетину спячки снять:
Полуукраинское лето
Давай с тобою вспоминать.

Вы, именитые вершины,
Дерев косматых именины,--
Честь Рюисдалевых картин,--
И на почин лишь куст один
В янтарь и мясо красных глин.

Земля бежит наверх. Приятно
Глядеть на чистые пласты
И быть хозяином объятной
Семипалатной простоты.

Его холмы к далекой цели
Стогами легкими летели,
Его дорог степной бульвар
Как цепь шатров в тенистый жар!
И на пожар рванулась ива,
А тополь встал самолюбиво...
Над желтым лагерем жнивья
Морозных дымов колея.

А Дон еще как полукровка,
Сребрясь и мелко и неловко,
Воды набравши с полковша,
Терялся, что моя душа,

Когда на жесткие постели
Ложилось бремя вечеров
И, выходя из берегов,
Деревья-бражники шумели...

15 -- 27 декабря 1936

 
 
x x x

Сосновой рощицы закон:
Виол и арф семейный звон.
Стволы извилисты и голы,
Но все же -- арфы и виолы.
Растут, как будто каждый ствол
На арфу начал гнуть Эол
И бросил, о корнях жалея,
Жалея ствол, жалея сил,
Виолу с арфой пробудил
Звучать в коре, коричневея.

16 -- 18 декабря 1936

 
 
x x x

Эта область в темноводье --
Хляби хлеба, гроз ведро --
Не дворянское угодье --
Океанское ядро.
Я люблю ее рисунок --
Он на Африку похож.
Дайте свет -- прозрачных лунок
На фанере не сочтешь.
-- Анна, Россошь и Гремячье,--
Я твержу их имена,
Белизна снегов гагачья
Из вагонного окна.

Я кружил в полях совхозных --
Полон воздуха был рот,
Солнц подсолнечника грозных
Прямо в очи оборот.
Въехал ночью в рукавичный,
Снегом пышущий Тамбов,
Видел Цны -- реки обычной --
Белый-белый бел-покров.
Трудодень земли знакомой
Я запомнил навсегда,
Воробьевского райкома
Не забуду никогда.

Где я? Что со мной дурного?
Степь беззимняя гола,
Это мачеха Кольцова,
Шутишь: родина щегла!
Только города немого
В гололедицу обзор,
Только чайника ночного
Сам с собою разговор...
В гуще воздуха степного
Перекличка поездов
Да украинская мова
Их растянутых гудков.

23 -- 27 декабря 1936

 
 
x x x

Вехи дальние обоза
Сквозь стекло особняка.
От тепла и от мороза
Близкой кажется река.
И какой там лес -- еловый?
Не еловый, а лиловый,
И какая там береза,
Не скажу наверняка --
Лишь чернил воздушных проза
Неразборчива, легка.

26 декабря 1936

 
 
x x x

Как подарок запоздалый
Ощутима мной зима:
Я люблю ее сначала
Неуверенный размах.

Хороша она испугом,
Как начало грозных дел,--
Перед всем безлесным кругом
Даже ворон оробел.

Но сильней всего непрочно-
Выпуклых голубизна --
Полукруглый лед височный
Речек, бающих без сна...

29 -- 30 декабря 1936

 
 
x x x

Оттого все неудачи,
Что я вижу пред собой
Ростовщичий глаз кошачий --
Внук он зелени стоячей
И купец воды морской.

Там, где огненными щами
Угощается Кащей,
С говорящими камнями
Он на счастье ждет гостей --
Камни трогает клещами,
Щиплет золото гвоздей.

У него в покоях спящих
Кот живет не для игры --
У того в зрачках горящих
Клад зажмуренной горы,
И в зрачках тех леденящих,
Умоляющих, просящих,
Шароватых искр пиры.

29 -- 30 декабря 1936

 
 
x x x

Твой зрачок в небесной корке,
Обращенный вдаль и ниц,
Защищают оговорки
Слабых, чующих ресниц.

Будет он обожествленный
Долго жить в родной стране --
Омут ока удивленный,--
Кинь его вдогонку мне.

Он глядит уже охотно
В мимолетные века --
Светлый, радужный, бесплотный,
Умоляющий пока.

2 января 1937

 
 
x x x

Улыбнись, ягненок гневный с Рафаэлева холста,--
На холсте уста вселенной, но она уже не та:

В легком воздухе свирели раствори жемчужин боль,
В синий, синий цвет синели океана въелась соль.

Цвет воздушного разбоя и пещерной густоты,
Складки бурного покоя на коленях разлиты,

На скале черствее хлеба -- молодых тростинки рощ,
И плывет углами неба восхитительная мощь.

9 января 1937

 
 
x x x

Когда в ветвях понурых
Заводит чародей
Гнедых или каурых
Шушуканье мастей,--

Не хочет петь линючий
Ленивый богатырь --
И малый, и могучий
Зимующий снегирь,--

Под неба нависанье,
Под свод его бровей
В сиреневые сани
Усядусь поскорей.

9 января 1937

 
 
x x x

Я около Кольцова
Как сокол закольцован,
И нет ко мне гонца,
И дом мой без крыльца.

К ноге моей привязан
Сосновый синий бор,
Как вестник без указа
Распахнут кругозор.

В степи кочуют кочки,
И все идут, идут
Ночлеги, ночи, ночки --
Как бы слепых везут.

9 января 1937

 
 
x x x

Дрожжи мира дорогие:
Звуки, слезы и труды --
Ударенья дождевые
Закипающей беды
И потери звуковые --
Из какой вернуть руды?

В нищей памяти впервые
Чуешь вмятины слепые,
Медной полные воды,--
И идешь за ними следом,
Сам себе немил, неведом --
И слепой и поводырь...

12 -- 18 января 1937

 
 
x x x

Влез бесенок в мокрой шерстке --
Ну, куда ему, куды? --
В подкопытные наперстки,
В торопливые следы;
По копейкам воздух версткий
Обирает с слободы.

Брызжет в зеркальцах дорога --
Утомленные следы
Постоят еще немного
Без покрова, без слюды...
Колесо брюзжит отлого --
Улеглось -- и полбеды!

Скучно мне: мое прямое
Дело тараторит вкось --
По нему прошлось другое,
Надсмеялось, сбило ось.

12 -- 18 января 1937

 
 
x x x

Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит,
И беден тот, кто сам полуживой
У тени милостыню просит.

15 -- 16 января 1937

 
 
x x x

В лицо морозу я гляжу один:
Он -- никуда, я -- ниоткуда,
И все утюжится, плоится без морщин
Равнины дышащее чудо.

А солнце щурится в крахмальной нищете --
Его прищур спокоен и утешен...
Десятизначные леса -- почти что те...
И снег хрустит в глазах, как чистый хлеб, безгрешен.

16 января 1937

 
 
x x x

О, этот медленный, одышливый простор! --
Я им пресыщен до отказа,--
И отдышавшийся распахнут кругозор --
Повязку бы на оба глаза!

Уж лучше б вынес я песка слоистый нрав
На берегах зубчатой Камы:
Я б удержал ее застенчивый рукав,
Ее круги, края и ямы.

Я б с ней сработался -- на век, на миг один --
Стремнин осадистых завистник,--
Я б слушал под корой текучих древесин
Ход кольцеванья волокнистый...

16 января 1937

 
 
x x x

Что делать нам с убитостью равнин,
С протяжным голодом их чуда?
Ведь то, что мы открытостью в них мним,
Мы сами видим, засыпая, зрим,
И все растет вопрос: куда они, откуда
И не ползет ли медленно по ним
Тот, о котором мы во сне кричим,--
Народов будущих Иуда?

16 января 1937

 
 
x x x

Не сравнивай: живущий несравним.
С каким-то ласковым испугом
Я соглашался с равенством равнин,
И неба круг мне был недугом.

Я обращался к воздуху-слуге,
Ждал от него услуги или вести,
И собирался плыть, и плавал по дуге
Неначинающихся путешествий.

Где больше неба мне -- там я бродить готов,
И ясная тоска меня не отпускает
От молодых еще воронежских холмов
К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.

18 января 1937

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика