Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваСреда, 17.07.2019, 21:59



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы


Иосиф Бродский

 

     Горбунов и Горчаков

           (глава VIII - XIV)

 
 
 
VIII

Горбунов в ночи

"Твой довод мне бессмертие сулит!
Мой разум, как извилины подстилки,
сияньем твоих доводов залит --
не к чести моей собственной коптилки...
Проклятие, что делает колит!
И мысли -- словно демоны в бутылке.
Твой светоч мой фитиль не веселит!
О Горбунов! от слов твоих в затылке,
воспламеняясь, кровь моя бурлит --
от этой искры, брошенной в опилки!

Ушел... Мне остается монолог.
Плюс радиус ночного циферблата...
Оставил только яблоки в залог
и смылся, наподобие Пилата!
Попробуем забиться в уголок,
исследуем окраины халата.
Водрузим на затылок котелок
с присохшими остатками салата...
Какие звезды?! Пол и потолок.
В окошке -- отражается палата.

Ночь. Окна -- бесконечности оплот.
Палата в них двоится и клубится.
За окнами -- решетки переплет:
наружу отраженью не пробиться.
В пространстве этом -- задом наперед --
постелью мудрено не ошибиться.
Но сон меня сегодня не берет.
Уснуть бы... и вообще -- самоубиться!
Рискуя -- раз тут всЈ наоборот --
тем самым в свою душу углубиться!

Уснуть бы... Санитары на посту.
Приносит ли им пользу отраженье?
Оно лишь умножает тесноту,
поскольку бесконечность -- умноженье.
Я сам уже в глазах своих расту,
и стекла, подхлестнув воображенье,
сжимают между койками версту...
Я чувствую во внутренностях жженье,
взирая на далекую звезду.
Основа притяженья -- торможенье!

Нормальный сон -- основа всех основ!
Верней, выздоровления основа.
Эй, Горбунов!.. на кой мне Горбунов?!
Уменьшим свою речь на Горбунова!
Сны откровенней всех говорунов
и грандиозней яблока глазного.
Фрейд говорит, что каждый -- пленник снов.
Как странно в это вдумываться снова...
Могилы исправляют горбунов!..
Конечно, за отсутствием иного

лекарства... А сия галиматья --
лишь следствие молчания соседних
кроватей. Ибо чувствую, что я
тогда лишь есмь, когда есть собеседник!
В словах я приобщаюсь бытия!
Им нужен продолжатель и наследник!
Ты, Горбунов, мой высший судия!
А сам я -- только собственный посредник
меж спящим и лишенным забытья,
смотритель своих выбитых передних...

Ночь. Форточка... О если бы медбрат
открыл ее... Не может быть и речи.
На этот -- ныне запертый -- квадрат
приходятся лицо мое и плечи.
Ведь это означало бы разврат,
утечку отражения. А течи
тем плохи, что любой дегенерат
решился бы, поскольку недалече,
удрать хоть головою в Ленинград...
О Горбунов! я чувствую при встрече

с тобою, как нормальный идиот,
себя всего лишь радиусом стрелки!
Никто меня, я думаю, не ждет
ни здесь, ни за пределами тарелки,
заполненной цифирью. Анекдот!
Увы, тебе масштабы эти мелки!
Грядет твое мучение! Ты тот,
которому масштаб его по мерке.
Весь ужас, что с тобой произойдет,
ступеньки разновидность или дверки

туда, где заждались тебя. Грешу
лишь тем, что не смогу тебя дозваться.
Ты, Горбунов! Покуда я дышу,
во власть твою я должен отдаваться!
К тебе свои молитвы возношу!
Мне некуда от слов твоих деваться!
Приди ко мне! Я слов твоих прошу.
Им нужно надо мною раздаваться!
Затем-то я на них и доношу,
что с ними неспособен расставаться,

когда ты удаляешься... Прости!
Не то, чтобы страшился я разлуки...
Зажав освобождение в горсти,
к тебе свои протягиваю руки.
Как все, что предстоит перенести --
источник равнодушия и скуки --
не помни, Горбунов, меня, не мсти!
Как эхо, продолжающее звуки,
стремясь их от забвения спасти,
люблю и предаю тебя на муки".

 
 
 
IX

Горбунов и врачи

"Ну, Горбунов, рассказывайте нам".
"О чем?" "О ваших снах". "Об оболочке".
"И называйте всех по именам".
"О циркуле". "Рассказывай о дочке".
"Дочь не имеет отношенья к снам".
"Давай-ка, Горбунов, без проволочки".
"Мне снилось море". "Ну его к хренам".
"Да, лучше обойдемся без примочки".
"Без ваших по морям да по волнам".
"Начните, если хочется, с Опочки".

"Зачем вам это?" "Нужно". "И сполна".
"Для вашей пользы". "Реплика во вкусе
вопросов Красной Шапочки. Она,
вы помните, спросила у бабуси
насчет ушей, чья странная длина...
"не бойся" -- та в ответ, -- "ахти, боюся",
"чтоб лучше слышать внучку!" "Вот те на!
Не думали о вас мы, как о трусе".
"К тому ж в итоге крошка спасена".
"Во всем есть плюсы". "Думайте о плюсе".

"Чего молчите?" "Просто невтерпеж!
Дождется, что придется рассердиться!"
"Чего ты дожидаешься?" "Что ложь,
не встретив возражений, испарится".
"И что тогда?" "Естественнее все ж
на равных толковать, как говорится".
"Ну, мне осточертел его скулеж.
Давайте впрыснем кальцию, сестрица".
"Он весь дрожит". "Естественная дрожь.
То мысли обостряются от шприца".

"Ну, Горбунов, припомнили ли вы,
что снилось?" "Только море". "А лисички?"
"Увы, их больше не было". "Увы!"
"Я свыкся с ними. Это -- по привычке".
"О женщинах, когда они мертвы
или смотались к черту на кулички,
так сетуют мужчины". "Вы правы:
"увы" -- мужская реплика. Кавычки".
"Но может быть и возгласом вдовы".
"Запишем обе мысли в рапортичке".

"Сны обнажают тайную канву
того, что совершается в мужчине".
"А то, что происходит наяву,
не так нас занимает по причине..."
"Причину я и сам вам назову".
"Да: Горчаков. Но дело не в личине,
им принятой скорей по озорству;
но в снах у вас -- тенденция к пучине".
"Вы сон мой превращаете в Неву.
А устье говорит не о кончине,

скорей о размножении". "Едва ль
терпимо, чтоб у всяческих отбросов
пошло потомство". "Экая печаль.
Река, как уверяет нас философ,
стоит на месте, убегая вдаль".
"И это, говорят, вопрос вопросов".
"Отсюда Ньютон делает мораль".
"Ага! опять Ньютон!" "И Ломоносов".
"А что у нас за окнами?" "Февраль.
Пора метелей, спячки и доносов".

"Как месяц, он единственный в году
по дням своим". "Подобие калеки".
"Но легче ведь прожить его?" "К стыду,
признаюсь: легче легкого". "А реки?"
"Что -- реки?" "Замыкаются во льду".
"Но мы-то говорим о человеке".
"Вы знаете, что ждет вас?" "На беду,
подозреваю: справка об опеке?"
"Со всем, что вы имеете в виду,
вы, в общем, здесь останетесь навеки".

"За что?!.. а впрочем, следует в узде
держать себя... нет выхода другого".
"И кликнуть Горчакова". "О звезде
с ним можно побеседовать". "Толково".
"Везде есть плюсы". "Именно. Везде".
"И сам он вездесущ, как Иегова;
хотя он и доносит". "На гвозде,
как правило, и держится подкова".
"Как странно Горбунову на кресте
рассчитывать внизу на Горчакова".

"Зачем преувеличивать?" "К чему,
милейший, эти мысли о Голгофе?"
"Но это -- катастрофа". "Не пойму:
вы вечность приравняли к катастрофе?"
"Он вечности не хочет потому,
что вечность -- точно пробка в полуштофе".
"Да, все это ему не по уму".
"Эй, Горбунов, желаете ли кофе?"
"Почто меня покинул!" "Вы к кому
взываете?" "Опять о Горчакове

тоскует он". "Не дочка, не жена,
а Горчаков!" "Все дело в эгоизме".
"Да Горчаков ли?" "Форма не важна.
Эй, Горбунов, а ну-ка покажись мне.
Твоя, ты знаешь, участь решена".
"А Горчаков?" "Предайся укоризне:
отныне вам разлука суждена.
Отпустим. Не вздыхай об этом слизне".
"Отныне, как обычно после жизни,
начнется вечность". "Просто тишина".

 
 
 
X

Разговор на крыльце

"Огромный город в сумраке густом".
"Расчерченная школьная тетрадка".
"Стоит огромный сумасшедший дом".
"Как вакуум внутри миропорядка".
"Фасад скрывает выстуженный двор,
заваленный сугробами, дровами".
"Не есть ли это тоже разговор,
коль все это описано словами?"
"Здесь -- люди, и сошедшие с ума
от ужасов -- утробных и загробных".
"А сами люди? Именно сама
возможность называть себе подобных
людьми?" "Но выражение их глаз?
Конечности их? Головы и плечи?"
"Вещь, имя получившая, тотчас
становится немедля частью речи".
"И части тела?" "Именно они".
"А место это?" "Названо же домом".
"А дни?" "Поименованы же дни".
"О, все это становится Содомом

слов алчущих! Откуда их права?"
"Тут имя прозвучало бы зловеще".
"Как быстро разбухает голова
словами, пожирающими вещи!"
"Бесспорно, это голову кружит".
"Как море -- Горбунову; нездорово".
"Не море, значит, на берег бежит,
а слово надвигается на слово".
"Слова -- почти подобие мощей!"
"Коль вещи эти где-нибудь да висли...
Названия -- защита от вещей".
"От смысла жизни". "В некотором смысле".
"Ужель и от страдания Христа?"
"От всякого страдания". "Бог с вами!"
"Он сам словами пользовал уста...
Но он и защитил себя словами".
"Тем, собственно, пример его и вещ!"
"Гарантия, что в море -- не утонем".
"И смерть его -- единственная вещь
двузначная". "И, стало быть, синоним".

"Но вечность-то? Иль тоже на столе
стоит она сказалом в казакине?"
"Единственное слово на земле,
предмет не поглотившее поныне".
"Но это ли защита от словес?"
"Едва ли". "Осеняющийся Крестным
Знамением спасется". "Но не весь".
"В синониме не более воскреснем".
"Не более". "А ежели в любви?
Она -- сопротивленье суесловью".
"Вы либо небожитель; либо вы
мешаете потенцию с любовью".
"Нет слова, столь лишенного примет".
"И нет непроницаемей покрова,
столь полно поглотившего предмет,
и более щемящего, как слово".
"Но ежели взглянуть со стороны,
то можно, в общем, сделать замечанье:
и слово -- вещь. Тогда мы спасены!"
"Тогда и начинается молчанье.

Молчанье -- это будущее дней,
катящихся навстречу нашей речи,
со всем, что мы подчеркиваем в ней,
с присутствием прощания при встрече.
Молчанье -- это будущее слов,
уже пожравших гласными всю вещность,
страшащуюся собственных углов;
волна, перекрывающая вечность.
Молчанье есть грядущее любви;
пространство, а не мертвая помеха,
лишающее бьющийся в крови
фальцет ее и отклика, и эха.
Молчанье -- настоящее для тех,
кто жил до нас. Молчание -- как сводня,
в себе объединяющая всех,
в глаголющее вхожая сегодня.
Жизнь -- только разговор перед лицом
молчанья". "Пререкание движений".
"Речь сумерек с расплывшимся концом".
"И стены -- воплощенье возражений".

"Огромный город в сумраке густом".
"Речь хаоса, изложенная кратко".
"Стоит огромный сумасшедший дом,
как вакуум внутри миропорядка".
"Проклятие, как дует из углов!"
"Мой слух твое проклятие не колет:
не жизнь передо мной -- победа слов".
"О как из существительных глаголет!"
"Так птица вылетает из гнезда,
гонимая заботами о харче".
"Восходит над равниною звезда
и ищет собеседника поярче".
"И самая равнина, сколько взор
охватывает, с медленностью почты
поддерживает ночью разговор".
"Чем именно?" "Неровностями почвы".
"Как различить ночных говорунов,
хоть смысла в этом нету никакого?"
"Когда повыше -- это Горбунов,
а где пониже -- голос Горчакова".

 
 
 
XI

Горбунов и Горчаков

"Ну, что тебе приснилось?" "Как всегда".
"Тогда я и не спрашиваю". "Так-то,
проснулось чувство -- как его? -- стыда".
"Скорее чувство меры или такта".
"Хорош!" "А что поделаешь? Среда
заела. И зависимость от факта".
"Какого?" "Попадания сюда".
"Ты довести способен до инфаркта.
Пошел ты вместе с фактами... туда".
"Давай, не будем прерывать контакта".

"Зачем тебе?" "А кто его". "Ну что ж...
Так ты меня покинешь?" "После Пасхи".
"Куда же ты отсюдова пойдешь?"
"Домой пойду". "А примут без опаски?"
"Я думаю". "А где же ты живешь?"
"Не предаю я адреса огласке".
"Сдается мне, дружок, что это ложь".
"Как хочешь". "Не рассказывай мне сказки".
"Ты все равно ко мне не попадешь".
"О чем ты?" "Я все больше о развязке".

"Тогда ты прав". "Я думаю, что прав".
"Лишь думаешь?" "Ну, вырвалось случайно.
Я сомневаться не имею прав".
"А чем займешься дома?" "Это тайна".
"Подобный стиль беседовать избрав,
контакта хочешь? Странно чрезвычайно".
"Не стиль таков, а, собственно, мой нрав".
"А может, хочешь яблока ты?" "Дай, но
не расколюсь я, яблоко забрав...
Понять и бросить, вира или майна --

вот род моих занятий основной.
Все прочее считаю посторонним".
"Глаза мне застилает пеленой!
Поднять и бросить! -- это же синоним
всего происходящего со мной".
"Ну, мы тебя, не бойся, не уроним".
"Что значит "мы"?" "Не нервничай, больной.
Хошь, научу гаданью по ладоням?"
"Прости, я повернусь к тебе спиной."
"Ужель мы нашу дружбу похороним?!

Ты должен быть, по-моему, добрей".
"Таким я вышел, видимо, из чрева".
"Но бытие..." "Чайку тебе?" "Налей...
определяет..." "Греть?" "Без подогрева...
сознание... Ну, ладно, подогрей".
"Прочел бы это справа ты налево".
"Да что же я, по-твоему -- еврей?"
"Еврей снял это яблоко со древа
познания". "Ты, братец, дуралей.
Сняла-то Ева". "Видно, он и Ева".

"А все ж он был по-своему умен.
Является создателем науки.
И имя звучно". "Лучше без имен.
Боюсь, не отхватили бы мне руки
за этот смысловой полиндромон".
"Он тоже обрекал себя на муки.
Теперь он вождь народов и племен".
"Панмонголизм! как много в этом звуке".
"Он тоже, вроде, был приговорен".
"Наверно, не к разлуке". "Не к разлуке.

Что есть разлука?" "Знаешь, не пойму,
зачем тебе?" "Считай, для картотеки".
"Разлука -- это судя по тому,
с кем расстаешься. Дело в человеке.
Где остаешься. Можно ль одному
остаться там, подавшись в имяреки?
Коль с близким, -- отдаешь его кому?
Надолго ли?" "А ежели навеки?"
"Тогда стоишь и пялишься во тьму
такую, как опущенные веки

обычно создают тебе для сна.
И вздрагиваешь изредка от горя,
поскольку мрака явственность ясна.
И ни тебе лисичек или моря".
"А ежели за окнами весна?
Весной все легче". "Спорно это". "Споря,
не забывай, что в окнах -- белизна".
"Тогда ты -- словно вырванное с поля".
"Земля не кровоточит, как десна".
"Ну, видимо, на то Господня воля...

А что тебе разлука?" "Трепотня...
Ну, за спиной закрывшиеся двери.
И, если это день, сиянье дня".
"А если ночь?" "Смотря по атмосфере.
Ну, может, свет горящего огня.
А нет -- скамья, пустующая в сквере".
"Ты расставался с кем-нибудь, храня
воспоминанья?" "Лучше на примере".
"Ну, что ты скажешь, потеряв меня?"
"Вообще-то, я не чувствую потери".

"Не чувствуешь? А все твое нытьЈ
о дружбе?" "Это верно и поныне.
Пока у нас совместное житьЈ,
нам лучше, видно, вместе по причине
того, что бытиЈ..." "Да не на "Ј"!
Не бытиЈ, а бытие". "Да ты не --
не придирайся... да, небытиЈ,
когда меня не будет и в помине,
придаст своеобразие равнине".
"Ты, стало быть, молчание мое..."

 
 
 
XII

Горбунов и Горчаков

"Ты ужинал?" "Я ужинал. А ты?"
"Я ужинал". "И как тебе капуста?"
"Щи оставляют в смысле густоты
желать, конечно, лучшего: не густо".
"А щи вообще, как правило, пусты.
Есть даже поговорка". "Это грустно.
Хоть уксуса чуть-чуть для остроты!"
"Все -- пусто". "Отличается на вкус-то,
наверно, пустота от пустоты".
"Не жвачки мне хотелось бы, а хруста".

"В такие нас забросило места,
что ничего не остается, кроме
как постничать задолго до Поста".
"Ты говоришь о сумасшедшем доме?"
"Да, наша география проста".
"А что потом?" "Ты вечно о потом'е!
Когда -- потом?" "По снятии с креста".
"О чем ты?!" "Отнесись как к идиоме".
"Положат хоть лаврового листа".
"А разведут по-прежнему на броме".

"Да, все это не кончится добром.
Бром вреден -- так я думаю -- здоровью".
"И волосы вылазят. Это -- бром!
Ты приглядись к любому изголовью:
Бабанов расстается с сербром,
Мицкевич -- с высыпающейся бровью.
И у меня на темени разгром.
Он медленно приводит к малокровью".
"Бром -- стенка между бесом и ребром,
чтоб мы мозги не портили любовью.

Я в армии глотал его". "Один?"
"Всей армией. Мы выдумали слово.
Он назывался "противостоин".
Какая с ним Уланова-Орлова!"
"Я был брюнет, а делаюсь блондин.
Пробор разрушен! Жалкая основа...
А ткани нет... не вышло до седин
дожить..." "Не забывай же основного".
"Чего не забывать мне, господин?"
"Быть может, не потребуются снова".

"Кто?" "Кудри". "Вероятно". "Не дрожи".
"Мне холодно". "Засунул бы ты руки
под одеяло". "Правильно". "Скажи,
что есть любовь?" "Сказал..." "Но в каждом звуке
другие рубежи и этажи".
"Любовь есть предисловие к разлуке".
"Не может быть!" "Я памятником лжи
согласен стать, чтоб правнуки и внуки
мне на голову клали!" "Не блажи".
"Я это, как и прочее, от скуки".

"Проклятие, как дует от окна".
"Залеплено замазкой". "Безобразно.
Смотри, и батарея холодна!"
"Здесь вообще и холодно и грязно...
Смотри, звезда над деревом видна --
без телескопа". "Видно и на глаз, но
звезда не появляется одна".
"Я вдруг подумал -- но, конечно, праздно --
что если крест да распилить бы на
дрова, взойдет ли дым крестообразно?"

"Ты спятил!" "Я не спятил, а блюду
твой интерес". "Похвальная сердечность.
Но что имеешь, собственно, ввиду?"
"Согреть окоченевшую конечность".
""Да, все мои конечности во льду".
"Я прав". "Но в этом есть бесчеловечность.
Сложи поленья лучше как звезду".
"Звезда, ты прав, напоминает вечность;
не то, что крест, к великому стыду".
"Не вечность, а дурную бесконечность".

"Который час?" "По-видимому, ночь".
"Молю, не начинай о Зодиаке".
"Снаружи и жена моя, и дочь.
Что о любви, то верно и о браке".
"Я тоже поджениться бы непрочь.
А вот тебе не следовало". "Паки
и паки, я гляжу, тебе невмочь,
что я женат". "Женился бы на мраке!"
"Ну, я к однообразью неохоч.
В семье есть ямы, есть и буераки".

"Который час?" "Да около ноля".
"О, это поздно". "Не имея вкуса
к цифири, я скажу тебе, что для
меня все "о" -- предшественницы плюса".
"Ну, дали мои губы кругаля...
То ж следствие зевоты и прикуса.
Чего ты добиваешься, валя
все в кучу?" "Недоступности Эльбруса".
"А соразмерной впадины Земля
не создала?" "Отпраздновала труса".

"Уж если размышляешь о горе,
то думай о Голгофе, по причине
того, что март уже в календаре,
и я исчезну где-нибудь в лощине".
"Иль в облаке сокрывшись, как в чадре,
сыграешь духа в этой чертовщине".
"На свой аршин ты меряшь, тире,
твоей двуглавой снеговой вершине
не уместиться ввек в моем аршине,
сжимающем сугробы во дворе".

 
 
 
XIII

Разговоры о море

"Твой довод мне бессмертие сулит.
Но я, твоим пророчествам на горе,
уже наполовину инвалид.
Как снов моих прожектор в коридоре,
твой светоч мою тьму не веселит...
Но это не в укор, и не в укоре
все дело. То есть, пусть его горит!..
В открытом и в смежающемся взоре
все время что-то мощное бурлит,
как будто море. Думаю, что море".

"Больница. Ночь. Враждебная среда.
Внимать я не могу тебе без дрожи
от холода, но также от стыда
за светоч. Ибо море -- это все же
есть впадина. Однако же туда
я не сойду, хоть истина дороже...
Но я не причиню тебе вреда!
Куда уж больше! Видимо, ты тоже
не столь уверен, море ли... Беда.
На что все это, Господи, похоже?"

"Пожалуй, море... Чайки на молу
над бабой, в них швыряющейся коркой.
И ветер треплет драную полу,
хлеща волнообразною оборкой
ей туфли... И стоит она в пылу
визгливой битвы, с выбившейся челкой,
швыряет хлеб и пялится во мглу...
Как будто став внезапно дальнозоркой,
высматривает в Турции пчелу".

"Да, это море. Именно оно.
Пучина бытия, откуда все мы,
как витязи, явились так давно,
что, не коснись ты снова этой темы,
забыл бы я, что существует дно
и горизонт, и прочие системы
пространства, кроме той, где суждено
нам видеть только крашеные стены
с лиловыми их полосами; но
умеющие слышати, да немы".

"Есть в жизни нечто большее, чем мы,
что греет нас, само себя не грея,
что громоздит на впадины холмы
-- хотя бы и при помощи Борея,
друг другу их несущего взаймы.
Я чувствую, что шествую во сне я
ступеньками, ведущими из тьмы
то в бездну, то в преддверье эмпирея,
один, среди цветущей бахромы --
бессонным эскалатором Нерея".

"Но море слишком чуждая среда,
чтоб верить в чьи-то странствия по водам.
Конечно, если не было там льда.
Похоже, Горбунов, твоим невзгодам
конца не видно. Видно, на года,
как вся эта история с исходом,
рассчитаны они... Невесть куда
все дальше побредешь ты с каждым годом,
туда, где с морем соткана вода.
К кому воззвать под этим небосводом?"

"Для этого душа моя слаба.
Я -- волны, а не крашеные наши
простенки узрю всюду, где судьба
прибьет меня -- от Рая до параши.
И это, Горчаков, не похвальба:
в таком водонебесном ералаше,
о чем бы и была моя мольба?
Для слышати умеющего краше
валов артиллерийская пальба,
чем слезное моление о чаше".

"Но это -- грех!... да что же я? Браня
тебя, забыл о выходке с дровами...
Мне помнится, ты спрашивал меня,
что снится мне. Я выразил словами,
и я сказал, что сон -- наследье дня,
а ты назвал лисички островами.
Я это говорю тебе, клоня
к тому, что жестко нам под головами.
Теперь ты видишь море -- трепотня!
И тот же сон, хоть с бо'льшими правами".

"А что есть сон?" "Основа всех основ".
"И мы в него впадаем, словно реки".
"Мы в темноту впадаем, и хренов
твой вымысел. Что спрашивать с калеки!"
"Сон -- выход из потемок". "Горбунов!
В каком живешь, ты забываешь, веке.
Твой сон не нов!" "И человек не нов".
"Зачем ты говоришь о человеке?"
"А человек есть выходец из снов".
"А что же в нем решающее?" "Веки.

Закроешь их и видишь темноту".
"Хотя бы и при свете?" "И при свете...
И вдруг заметишь первую черту.
Одна, другая... третья на примете.
В ушах шумит и холодно во рту.
Потом бегут по набережной дети,
и чайки хлеб хватают на лету..."
"А нет ли там меня, на парапете?"
"И все, что вижу я в минуту ту,
реальнее, чем ты на табурете".

 
 
 
XIV

Разговор в разговоре

"Но это -- бред! Ты слышишь, это -- бред!
Поди сюда, Бабанов, ты свидетель!
Смотри: вот я встаю на табурет!
На мне халат без пуговиц и петель!
Ну, Горбунов, узрел меня ты?" "Нет".
"А цвет кальсон?" "Ей-Богу, не заметил".
"Сейчас я размозжу тебе портрет!
Ну, Горбунов, считай, поднялся ветер!
Сейчас из моря будет винегрет!
Ты слышишь, гад?" "Да я уже ответил".

"Ах так! Так пустим в дело кулаки!
Учить, учить приходится болванов!
На, получай! А ну-ка, прореки,
кто вдарил: Горчаков или Бабанов?"
"По-моему, Гор-банов". "Ты грехи
мне отпускаешь, вижу я! Из кранов
сейчас польет твой окиян!" "Хи-хи".
"А ты что ржешь?! У, скопище баранов!"
"Чего вы расшумелись, старики?"
"Уйди, Мицкевич!" "Я из ветеранов,

и я считаю, ежели глаза
чувак закрыл -- завязывай; тем боле,
что ночь уже". "Да я и врезал за,
за то, что он закрыл их не от боли".
"Сказал тебе я: жми на тормоза".
"Ты что, Мицкевич? Охренел ты, что ли?
Да на кого ты тянешь, стрекоза?"
"Я пасть те разорву!" "Ой-ой, мозоли!"
"Эй, мужики, из-за чего буза?"
"Да пес поймет". "На хвост кому-то соли

насыпали". "Атас, идут врачи!"
"В кровати, живо!" "Я уже в постели!"
"Ты, Горбунов, закройся и молчи,
как будто спишь". "А он и в самом деле
уже заснул". "Атас, звенят ключи!"
"Заснул? Не может быть! Вы обалдели!"
"Заткнись, кретин!" "Бабанов, не дрочи".
"Оставь его". "Я, правда, еле-еле".
"Ну, Горбунов, попробуй настучи".
"Да он заснул". "Ну, братцы, залетели".

"Как следует приветствовать врачей?"
"Вставанием... вставайте, раскоряки!"
"Есть жалобы у вас насчет харчей?"
"Я слышал шум, но я не вижу драки".
"Какая драка, свет моих очей?"
"Медбрат сказал, что здесь дерутся". "Враки".
"Ты не юли мне". "Чей это ручей?"
"Да это ссака". "Я же не о ссаке.
Не из чего, я спрашиваю -- чей?"
"Да, чей, орлы?" "Кубанские казаки".

"Мицкевич!" "Ась?" "Чтоб вытереть, аспид!"
"Да, мы, врачи, заботимся о быте".
"А Горбунов что не встает?" "Он спит".
"Он, значит, спит, а вы еще не спите".
"Сейчас ложимся". "Верно, это стыд".
"Ну, мы пошли". "Смотрите, не храпите".
"Чтоб слышно, если муха пролетит!"
"Мне б на оправку". "Утром, потерпите".
"Ты, Горчаков, ответственный за быт".
"Да, вот вам новость: спутник на орбите".

"Ушли". "Эй, Горчаков, твоя моча?"
"Иди ты на..." "Ну, закрываем глазки".
"На Пасху хорошо бы кулича".
"Да, разговеться. Маслица, колбаски..."
"Чего же не спросил ты у врача?"
"Ты мог бы это сделать без опаски:
он спрашивал". "Забыл я сгоряча".
"Заткнитесь, вы. Заладили о Пасхе".
"Глянь, Горчаков-то, что-то бормоча,
льнет к Горбунову". "Это для отмазки".

"Ты вправду спишь? Да, судя по всему,
ты вправду спишь... Как спутались все пряди...
Как все случилось, сам я не пойму.
Прости меня, прости мне, Бога ради.
Постой, подушку дай приподниму...
Удобней так?.. Я сам с собой в разладе.
Прости... Мне это все не по уму.
Спи... если вправду говорить о взгляде,
тут задержаться не на чем ему --
тут всЈ преграда. Только на преграде.

Спи, Горбунов. Пока труба отбой
не пропоет... Всем предпочту наградам
стеречь твой сон... а впрочем, с ней, с трубой!
Ты не привык, а я привык к преградам.
Прости меня с моею похвальбой.
Прости меня со всем моим разладом...
Спи, спи, мой друг. Я посижу с тобой.
Не над тобой, не под -- а просто рядом.
А что до сроков -- я прожду любой,
пока с тобой не повстречаюсь взглядом...

Что видишь? Море? Несколько морей?
И ты бредешь сквозь волны коридором...
И рыбы молча смотрят из дверей...
Я -- за тобой... но тотчас перед взором
всплывают мириады пузырей...
Мне не пройти, не справиться с напором...
Что ты сказал?!.. Почудилось... Скорей
всего, я просто брежу разговором...
Смотри-ка, как бесчинствует Борей:
подушка смята, кончено с пробором..."

 
1965 -- 1968
 
Тексты даются по электронным источникам, либо по книге: И. Бродский.
"Форма времени" Стихотворения, эссе, пьесы в 2 т. Минск, 1992г.
Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика