Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 10:19



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Иосиф Бродский

 

     Горбунов и Горчаков

             (глава I - VII)

 
 
I. Горбунов и Горчаков

"Ну, что тебе приснилось, Горбунов?"
"Да, собственно, лисички". "Снова?" "Снова".
"Ха-ха, ты насмешил меня, нет слов".
"А я не вижу ничего смешного.
Врач говорит: основа всех основ --
нормальный сон". "Да ничего дурного
я не хотел... хоть сон того, не нов".
"А что попишешь, если нет иного?"
"Мы, ленинградцы, видим столько снов,
а ты никак из этого, грибного,

не вырвешься". "Скажи мне, Горчаков,
а что вам, ленинградцам, часто снится?"
"Да как когда... Концерты, лес смычков.
Проспекты, переулки. Просто лица.
(Сны состоят как будто из клочков.)
Нева, мосты. А иногда -- страница,
и я ее читаю без очков!
(Их отбирает перед сном сестрица.)"
"Да, этот сон сильней моих зрачков!"
"Ну что ты? Часто снится и больница".

"Не нужно жизни. Знай себе смотри.
Вот это сон! И вправду день не нужен.
Такому сну мешает свет зари.
И как, должно быть, злишься ты, разбужен...
Проклятие, Мицкевич! Не ори!..
Держу пари, что я проспал бы ужин".
"Порой мне также снятся снегири.
Порой ребенок прыгает по лужам.
И это -- я..." "Ну что ж ты, говори.
Чего ты смолк?" "Я, кажется, простужен.

Тебе зачем все это?" "Просто так".
"Ну вот, я говорю, мне снится детство.
Мы с пацанами лезем на чердак.
И снится старость. Никуда не деться
от старости... Какой-то кавардак:
старик, мальчишка..." "Грустное соседство".
"Ну, Горбунов, какой же ты простак!
Ведь эти сновиденья только средство
ночь провести поинтересней". "Как?!"
"Чтоб ночью дня порастрясти наследство".

"Ты говоришь "наследство"? Вот те на!
Позволь, я обращусь к тебе с вопросом:
а как же старость? Старость не видна.
Когда ж это ты был седоволосым?"
"Зачем хрипит Бабанов у окна?
Зачем Мицкевич вертится под носом?
На что же нам фантазия дана?
И вот воображеньем, как насосом,
я втягиваю старость в царство сна".

"Но, Горчаков, тогда прости, не ты,
не ты себе приснишься". "Истуканов
тебе подобных просто ждут Кресты,
и там не выпускают из стаканов!
А кто ж мне снится? Что молчишь? В кусты?"
"Гор-кевич. В лучшем случае, Гор-банов".
"Ты спятил, Горбунов!" "Твои черты,
их -- седина; таких самообманов
полно и наяву до тошноты".
"Ходить тебе в пижаме без карманов".

"Да я и так в пижаме без кальсон".
"Порой мне снится печка, головешки..."
"Да, Горчаков, вот это сон так сон!
Проспекты, разговоры. Просто вещи.
Рояль, поющий скрипке в унисон.
И женщины. И, может, что похлеще".
"Вчера мне снился стол на шесть персон".
"А сны твои -- они бывают вещи?
Иль попросту все мчится колесом?"
"Да как сказать; те -- вещи, те -- зловещи".

"Фрейд говорит, что каждый -- пленник снов".
"Мне говорили: каждый -- раб привычки.
Ты ничего не спутал, Горбунов?"
"Да нет, я даже помню вид странички".
"А Фрейд не врет?" "Ну, мало ли врунов...
Но вот, допустим, хочется клубнички..."
"То самое, в штанах?" "И без штанов.
А снится, что клюют тебя синички.
Сны откровенней всех говорунов".
"А как же, Горбунов, твои лисички?"

"Мои лисички -- те же острова.
(Да и растут лисички островками.)
Проспекты те же, улочки, слова.
Мы говорим, как правило, рывками.
Подобно тишине, меж них -- трава.
Но можно прикоснуться к ним руками!
Отсюда их обширные права,
и кажутся они мне поплавками,
которые несет в себе Нева
того, что у меня под башмаками".

"Так, значит, ты одни из рыбаков,
которые способны бесконечно
взирать на положенье поплавков,
не правда ли?" "Пока что безупречно".
"А в сумерках конструкции крючков
прикидывать за ужином беспечно?"
"И прятать по карманам червячков!"
"Боюсь, что ты застрянешь здесь навечно".
"Ты хочешь огорчить меня?" "Конечно.
На то я, как известно, Горчаков".

 
 
 
II. Горбунов и Горчаков

"Ты ужинал?" "Да, миска киселя
и овощи". "Ну, все повеселее.
А что снаружи?" "Звездные поля".
"Смотрю, в тебе замашки Галилея".
"Вторая половина февраля
отмечена уходом Водолея,
и Рыбы водворяются, суля,
что скоро будет в реках потеплее".
"А что земля?" "Что, собственно, земля?"
"Ну, что внизу?" "Больничная аллея".

"Да, знаешь, ты действительно готов.
Ты метишь, как я чувствую, в Ньютоны.
На буйном тоже некий Хомутов
-- кругом галдеж, блевотина и стоны --
твердит: я -- Гамильтон, и я здоров;
а сам храпит, как наши харитоны".
"Шло при Петре строительство портов,
и наезжали разные тевтоны.
Фамилии нам стоили трудов.
Возможно, Хомутовы -- Гамильтоны".

"Натоплено, а чувствую озноб".
"Напрасно ты к окошку прислонился".
"Из-за твоих сверкающих зазноб".
"Ну что же, убедился?" "Усомнился.
Я вижу лишь аллею и сугроб".
"Вон Водолей с кувшином наклонился".
"Нам телескоп иметь здесь хорошо б".
"Да, хорошо б". "И ты б угомонился".
"Что?! Телескоп?! На кой мне телескоп!"
"Ну, Горбунов, чего ты взбеленился?"

"С ногами на постель мою ты влез.
Я думаю, что мог бы потрудиться
снять шлепанцы". "Но холодно мне без,
без шлепанцев. Не следует сердиться.
Я зябну потому, что интерес
к сырым лисичкам в памяти гнездится".
"Не снился Фрейду этакий прогресс!
Прогресса же не следует стыдиться:
приснится активисту мокрый лес,
а пассивист способен простудиться".

"Лисички не безвредны, и, по мне,
они враги душевному здоровью.
Ты ценишь их?" "С любовью наравне".
"А что ты понимаешь под любовью?"
"Разлуку с одиночеством". "Вполне?"
"Возможность наклониться к изголовью
и к жизни прикоснуться в тишине
дыханием, руками или бровью..."
"На что ты там уставился в окне?"
"Само сопротивленье суесловью".

"Не дашь ли ты мне яблока?" "Лови".
"Ну, что твои лисички-невелички?"
"Я думаю обычно о любви
всегда, когда смотрю я на лисички.
Не знаю где -- в уме или в крови, --
но чувствуешь подобье переклички".
"Привычка и нормальное, увы,
стремление рассудка к обезличке".
"То область рук. А в сфере головы --
отсутствие какой-либо привычки".

"И, стало быть, во сне, когда темно,
ты грезишь о лисичках?" "Постоянно".
"Вернее, о любви?" "Ну все равно.
По-твоему, наверно, это странно?"
"Не странно, а, по-моему, грешно.
Грешно и, как мне думается, срамно!
Чему ты улыбаешься?" "Смешно".
"Не дашь ли ты мне яблока?" "Я дам, но
понять тебе лисичек не дано".
"Лисички -- это, знаешь, полигамно.

Вот! Я тебя разделал под орех!
Есть горечь в горчаковской укоризне!"
"Зачем ты говоришь, что это грех?
Грех -- то, что наказуемо при жизни.
А как накажешь, если стрелы всех
страданий жизни собрались, как в призме,
в моей груди? Мне мнится без помех
грядущее". "Мы, стало быть, на тризне
присутствуем?" "И, стало быть, мой смех
сегодня говорит об оптимизме".

"А Страшный Суд?" "А он -- движенье вспять,
в воспоминанья. Как в кинокартине.
Да что там Апокалипсис! Лишь пять,
пять месяцев в какой-нибудь пустыне.
А я пол-жизни протрубил и спать
с лисичками мне хочется отныне.
Я помню то, куда мне отступать
от Огненного Ангела Твердыни..."
"Боль сокрушит гордыню". "Ни на пядь;
боль напитала дерево гордыни".

"Ты, значит, не боишься темноты?"
"В ней есть ориентиры". "Поклянись мне".
"И я с ориентирами на ты.
Полно ориентиров, только свистни".
"Находчивость -- источник суеты".
"Я не уверен в этом афоризме.
Душа не ощущает тесноты".
"Ты думаешь? А в мертвом организме?"
"Я думаю, душа за время жизни
приобретает смертные черты".

 
 
 
III. Горбунов в ночи

"Больница. Ночь. Враждебная среда...
Все это не трагедия... К тому же
и приговоры Страшного Суда
тем легче для души моей, чем хуже
ей было во плоти моей... Всегда,
когда мне скверно, думаю, что ту же
боль вынесу вторично без труда.
Так мальчика прослеживают в муже...
Лисички занесли меня сюда.
А то, что с ними связано, снаружи.

Они теперь мне снятся. А жена
не снится мне. И правильно. Где тонко,
там рвется. Эта мысль не лишена...
Я сделал ей намернно ребенка.
Я думал, что останется она.
Хоть это -- психология подонка.
Но, видимо, добрался я до дна.
Не знаю, как душа, а перепонка
цела. Я слышу шелест полотна.
Поет в зубах Бабанова гребенка...

Я голос чей-то слышу в тишине.
Но в нем с галлюцинациями слуха
нет общего: давление на дне --
давление безвредное для уха.
И голос тот противоречит мне.
Уверенно, настойчиво и глухо.
Кому принадлежит он? Не жене.
Не ангелам. Поскольку царство духа
безмолвствует с женою наравне.
Жаль, нет со мною старого треуха!

Больничная аллея. Ночь. Сугроб.
Гудит ольха, со звездами сражаясь.
Из-за угла в еврейский телескоп
глядит медбрат, в жида преображаясь.
Сужается постель моя, как гроб.
Хрусталик с ней сражается, сужаясь.
И кровь шумит, как клюквенный сироп.
И щиколотки стынут, обнажаясь.
И делится мой разум, как микроб,
в молчаньи безгранично размножаясь!

Нас было двое. То есть к алтарю...
Она ушла. Задетый за живое,
теперь я вечно с кем-то говорю.
Да, было двое. И осталось двое!
Февраль идет на смену январю.
Вот так, напоминая о конвое,
алтарь, благодаря календарю,
препятствует молчанью, каковое
я тем уничтожаю, что творю
в себе второе поле силовое.

Она ушла. Я одержим собой.
Собой? А не позвать ли Горчакова?
Эй, Горчаков!.. Да нет, уже отбой.
Да так ли это, впрочем, бестолково,
когда одни уста наперебой
поют двоих в отсутствии алькова?
Я сам слежу за собственной губой.
Их пополам притягивает слово.
Я -- круг в сеченьи. Стало быть, любой
из нас двоих -- магнитная подкова.

Ночь. Губы на два голоса поют.
Ты думаешь, не много ли мне чести?
Но в этом есть особенный уют:
пускай противоречие, но вместе.
Они почти семейство создают
в молчаньи. А тем более -- в присесте.
Возлюбленному верхняя приют.
А нижняя относится к невесте.
Но то, что на два делится, то тут
разделится, бесспорно, и на двести.

А все, что увеличилось вдвойне,
приемлемо и больше не ничтожно.
Проблему одиночества вполне
решить за счет раздвоенности можно.
Отчаянье раскачивает мне,
как доску, душу надвое, как нож, но
не я с ним остаюсь наедине.
А если двоедушие безбожно,
то не дрова нуждаются в огне,
а греет то, что противоположно.

Ты, Боже, если властен сразу двум,
двум голосам внимать, притом бегущим
из уст одних, и видеть в них не шум,
а вид борьбы минувшего с грядущим,
восхить к Себе мой кашляющий ум,
микробы расселив его по кущам,
и сумму дней и судорожных дум
Ты раздели им жестом всемогущим.
А мне оставь, как разность этих сумм,
победу над молчаньем и удушьем.

А ежели мне впрямь необходим
здесь слушатель, то, Господи, не мешкай:
пошли мне небожителя. Над ним
ни болью не возвышусь, ни усмешкой,
поскольку он для них неуязвим.
По мне, коль оборачиваться решкой,
то пусть не Горчаков, а херувим
возносится над грязною ночлежкой
и кружит над рыданьями и слежкой
прямым благословением Твоим".

 
 
 
IV

Горчаков и врачи

"Ну, Горчаков, давайте ваш доклад".
"О Горбунове?" "Да, о Горбунове".
"Он выражает беспартийный взгляд
на вещи, на явления -- в основе
своей диалектический; но ряд --
но ряд его высказываний внове
для нас". "Они, бесспорно, говорят
о редкостной насыщенности крови
азотом, разложившим аппарат
самоконтроля". "Сросшиеся брови,

ассиметричность подбородка, жир
на подбородке. Нос его расцвечен
сосудами, раздавшимися вширь..."
"Я думаю, разрушенная печень".
"Компрессами и путаницей жил
ассиметричный лоб его увенчан.
Лисички -- его слабость и кумир.
Он так непривлекателен для женщин.
"Преувеличен внутренний наш мир,
а внешний, соответственно, уменьшен", --

вот характерный для него язык.
В таких вот выражениях примерных
свой истинный показывает лик
сторонник непартийных, эфемерных
воззрений..." "В этом чувствуется сдвиг
налево от открытий достоверных
марксизма". "Недостаточно улик".
"А как насчет явлений атмосферных?"
"А он отвык от женщины?" "Отвык.
В нем нет телодвижений, характерных

для этого... ну как его... ах ты!.."
"Спокойно, Горчаков!" "...для женолюба".
"А как он там... ну, в смысле наготы?..
Там органы и прочее?" "Сугубо,
сугубо от нужды и до нужды.
Простите, что высказываюсь грубо".
"Ну что вы! Не хотите ли воды?"
"Воды?" "А вы хотели коньяку бы?"
"Не признаю я этой ерунды".
"Зачем же вы облизывали губы?"

"Не знаю... Что-то связано с водой".
"Что именно?" "Не помню, извините".
"Наверное, стакан перед едой?"
"Да нет же, вы мне спутали все нити...
Постойте, вижу... человек... худой...
вокруг -- пустыня... Азия... взгляните:
ползут пески татарскою ордой,
пылает солнце... как его?.. в зените.
Он окружен враждебною средой...
И вдруг -- колодец..." "Дальше! Не тяните!"

"А дальше вновь все пусто и мертво.
Колодец... это самое... сокрылся".
"Эй, Горчаков! Что с вами?" "Я... того.
Я, знаете, того... заговорился.
Во всем великолепьи своего
идеализма нынче он раскрылся".
"Кто? Горбунов?" "Ну да, я про него.
Простите мне, товарищи, что сбился".
"Нет-нет, вы продолжайте. Ничего".
"Я слишком в Горбунова углубился...

Он -- беспартийный, вот его беда!
И если день особенно морозен,
он сильно отклоняется туда...
ну, влево, к отопленью..." "Грандиозен!"
"А он религиозен?" "О, да-да!
Он так религио... религиозен!
Я даже опасаюсь иногда:
того гляди, что бухнется он оземь
и станет Бога требовать сюда".
"Он так от беспартийности нервозен".

"Он влево уклоняется". "Ха-ха!"
"Чему вы усмехаетесь, коллега?"
"Тому, что это, в общем, чепуха:
от Горчакова батареи слева,
от Горбунова, стало быть..." "Ага!
Как в шахматах? Король и королева?
Напротив!" "Справедливо". "От греха
запишем, так сказать, для подогрева
два мнения". "Идея неплоха".
"Какая ж это песня без припева?

Ну вот и заключение... шнурков!
подшить!.. Эй, Гочаков, вы не могли бы
автограф свой?" "Я нынче без очков".
"Мои не подойдут?" "Да подошли бы.
Так: "влево уклоняется"... каков!
..."и вправо"... справедливо! Справедливы
два мнения. Мы этих барчуков...
Одно из двух: мы выкурим их, либо..."
"Спасибо вам, товарищ Горчаков.
На Пасху мы вас выпустим". "Спасибо.

Да-да. Благодарю. Благодарить...
Не сделать ли поклона поясного?...
Где Горбунов?! Глаза ему раскрыть!..
О, ужас, я же истины -- ни слова...
Да, собственно, откуда эта прыть?
Плевать на параноика лесного!
Уток теряет собственную нить,
когда под ним беснуется основа.
Как странно Горчакову говорить
безумными словами Горбунова!"

 
 
 
V

Песня в третьем лице

"И он ему сказал". "И он ему
сказал". "И он сказал". "И он ответил".
"И он сказал". "И он". "И он во тьму
воззрился и сказал". "Слова на ветер".
"И он ему сказал". "Но, так сказать,
сказать "сказал" сказать совсем не то, что
он сам сказал". "И он "к чему влезать
в подробности" сказал; все ясно. Точка".
"Один сказал другой сказал струит".
"Сказал греха струит сказал к веригам".
"И молча на столе сказал стоит".
"И, в общем, отдает татарским игом".
"И он ему сказал". "А он связал
и свой сказал и тот, чей отзвук замер".
"И он сказал". "Но он тогда сказал".
"И он ему сказал; и время занял".
"И он сказал". "Вот так булыжник вдруг
швыряют в пруд. Круги -- один, четыре..."
"И он сказал". "И это -- тот же круг,
но радиус его, бесспорно, шире".
"Сказал -- кольцо". "Сказал -- еще кольцо".
"И вот его сказал уткнулся в берег".
"И собственный сказал толкнул в лицо,
вернувшись вспять". "И больше нет Америк".
"Сказал". "Сказал". "Сказал". "Сказал". "Сказал".
"Суть поезда". "Все дальше, дальше рейсы".
"И вот уже сказал почти вокзал".
"Никто из них не хочет лечь на рельсы".
"И он сказал". "А он сказал в ответ".
"Сказал исчез". "Сказал пришел к перрону".
"И он сказал". "Но раз сказал -- предмет,
то также относиться должно к он 'у".

"И он ему". "И он". "И он ему".
"И я готов считать, что вечер начат".
"И он ему". "И все это к тому,
что оба суть одно взаимно значат".
"Он, собственно, вопрос". "Ему -- ответ".
"Потом наоборот". "И нет различья".
"Конечно, между ними есть просвет".
"Но лишь как средство избежать двуличья".
"Он кем (ему) приходится ему?"
"И в неживой возможны ли природе
сношенья неподсудные уму?"
"Пусть не родня обычная, но вроде?"
"Чего не разберет судебный зал!
Сидит судья; очки его без стекол".
"Он кто ему?" "Да он ему -- сказал".
"И это грандиознее, чем свекор".

"Огромный дом. Слепые этажи.
Два лика, побледневшие от вони".
"Они не здесь". "А где они, скажи?"
"Где? В он-ему-сказал'е или в он'е".
"Огромный дом. Фигуры у окна.
И гомон, как под сводами вокзала.
Когда здесь наступает тишина?"
"Лишь в промежутках он-ему-сказал'а".
"Сказала, знаешь, требует она".
"Но это же сказал во время он'а".
"А все-таки приятна тишина".
"Страшнее, чем анафема с амвона".
"Так, значит, тут страшатся тишины?"
"Да нет; как обстоятельствами места
и времени, все объединены
сказал'ом наподобие инцеста".

"И это образ действия?" "О да.
Они полны сношеньями своими".
"Когда они умолкнут?" "Никогда".
"Наверное, как собственное имя".
"Да, собственное имя -- концентрат.
Оно не допускает переносов,
замен, преображений и утрат".
"И это, в общем, двигатель вопросов".
"Вот именно! И косвенная речь
в действительности -- самая прямая".
"И этим невозможно пренебречь
без личного ущерба". "И, внимая,
тому, что Он Сказал произнесет,
как дети у церковного притвора,
мы как бы приобщаемся высот,
достигнутых еще до разговора".

"Что вам приснилось, Он Ему Сказал?"
"Кругом -- врачи". "Рассказывать подробно".
"Мне ночью снился океанский вал.
Мне снилось море". "Неправдоподобно!"
"Должно быть, он забыл уже своих
лисичек". "Невозможно!" "Вероятно".
"Да нет, он отвечает за двоих".
"И это уж, конечно, необъятно".
"Я видел сонмы сумеречных вод.
Отчетливо и ясно. Но при этом,
я видел столь же ясно небосвод..."
"И это вроде выстрела дуплетом".
"И гребни, словно гривы жеребцов,
расставшихся с утопленной повозкой".
"А не было там, знаете, гребцов,
утопленников?" "Я не Айвазовский.
Я видел гребни пенившихся круч.
И берег -- как огромная подкова...
И Он Сказал носился между туч
с улыбкой Горбунова, Горчакова".

 
 
 
VI

Горбунов и Горчаков

"Ну, что тебе приснилось? Говори".
"Да я ж тебе сказал о разговоре
с комиссией". "Да брось ты, не хитри.
Я сам его подслушал в коридоре".
"Ну вот, я говорю..." "Держу пари,
ты станешь утверждать, что снится море".
"Да, море, разумеется". "Не ври,
не верю". "Не настаиваю. Горе
невелико". "Ты только посмотри,
как залупился! Истинно на воре

и шапка загорается". "Ну, брось".
"Чего ж это я брошу, интересно?"
"Да я же, Горчаков, тебя насквозь..."
"Нашелся рентгенолог!" "Неуместно
подшучиваешь. Как бы не пришлось
раскаиваться". "Выдумаешь!" "Честно.
Как только мы оказывались врозь,
комиссии вдруг делалось известно,
о чем мы тут... Сексотничал, небось?
Чего же ты зарделся, как невеста?"

"Ты сердишься?" "Да нет, я не сержусь".
"Не мучь меня!" "Что, я -- тебя? Занятно!"
"Ты сердишься". "Ну хочешь, побожусь?"
"Тебе же это будет неприятно".
"Да нет, я не особенно стыжусь".
"Вот это уже искренне". "Обратно
за старое? Неужто я кажусь
тебе достойным слежки? Непонятно".
"А что ж не побожился?" "Я боюсь,
что ты мне не поверишь". "Вероятно".

"Я что-то в этом смысла не пойму".
"Я смешиваю зерна и полову".
"Вот видишь, ты не веришь ничему:
ни Знамению Крестному, ни слову".
"Война в Крыму. Все, видимо, в дыму.
Цитирую по дедушке Крылову...
Отсюда ты направишься в тюрьму".
"Ты шел бы, подобру да поздорову..."
"Чего ты там таращишься во тьму?"
"Уланову я вижу и Орлову".

"Я, знаешь ли, смотаюсь в коридор".
"Зачем?" "Да так, покалывает темя".
"Зачем ты вечно спрашиваешь?" "Вздор!"
"Что, истины выискиваешь семя?"
"Ты тоже ведь таращишься во двор".
"Сексотишь, вероятно, сучье племя".
"Я просто расширяю кругозор".
"Не веря?" "Недоверчивость не бремя.
Ты знаешь, и донос, и разговор --
все это как-то скрашивает время".

"А время как-то скрашивает дни".
"Вот, кажется, и темя отпустило...
Ну, что тебе приснилось, не темни!"
"А, все это тоскливо и постыло...
Ты лучше посмотрел бы на огни".
"Ну, тени от дощатого настила..."
"Орлова! и Уланова в тени..."
"Ты знаешь, как бы кофе не остыло".
"Война была, ты знаешь, и они
являлись как бы символами тыла".

"Вторая половина февраля.
Смотри-ка, что показывают стрелки".
"Я думаю, лишь радиус нуля".
"А цифры?" "Как бордюрчик на тарелке...
Сервиз я видел, сделанный а ля
мейсенские..." "Мне нравятся подделки".
"Там надпись: "мастерская короля"
и солнце -- вроде газовой горелки".
"Сейчас я взял бы вермуту". "А я
сейчас не отказался бы от грелки...

Смотри, какие тени от куста!"
"Прости, но я материю все ту же...
те часики..." "Обратно неспроста?"
"Ты судишь обо мне гораздо хуже,
чем я того..." "Виной твои уста".
"Неужто ж ноль?" "Ага". "Но почему же?"
"Да просто так; снаружи -- пустота".
"Зато внутри теплее, чем снаружи".
"Ну, эти утепленные места
являются лишь следствиями стужи".

"А как же быть со штабелями дров?"
"Наверное, связующие звенья...
О, Господи, как дует из углов!
И холодно, и голоден как зверь я".
"Болезни -- это больше докторов".
"Подворье грандиознее преддверья".
"Но все-таки, ты знаешь, это кров".
"Давай-ка, Горчаков, без лицемерья;
и знай -- реальность высказанных слов
огромней, чем реальность недоверья".

"Да, стужа грандиознее тепла".
"А время грандиознее, чем стрелка".
"А древо грандиознее дупла".
"Дупло же грандиознее, чем белка".
"А белка грациознее орла".
"А рыбка... это самое... где мелко".
"Мне хочется раздеться догола!"
"Где радиус, там вилка и тарелка!"
"А дерево, сгоревшее дотла..."
"Едва ли грандиознее, чем грелка".

 
 
 
VII

Горбунов и Горчаков

"Ты ужинал?" "Да, прежняя трава.
Все овощи..." "Не стоит огорчаться.
Нам птичьи тут отпущены права".
"Но мясо не должно бы запрещаться".
"Взгляни-ка лучше: новые дрова..."
"Имею же я право возмущаться!"
"Ну нет, администрация права,
права в пределах радиуса". "Вжаться
в сей радиус не жаждет голова,
а брюхо..." "Не желаю возвращаться

к изложенному выше; и к тому ж,
мне кажется, пошаливает почка".
"Но сам-то я -- вне радиуса". "Чушь!
А кто же предо мной?" "Лишь оболочка".
"Ну, о неограниченности душ
слыхал я что-то в молодости. Точка".
"Да нет, помимо этого, я -- муж.
Снаружи и жена моя, и дочка".
"Тебе необходим холодный душ!
Где именно?" "На станции Опочка".

"Наверное, приснилось". "Ни фига.
Скорее, это я тебе приснился".
"Опочка где-то в области". "Ага".
"Далеко ты того... распространился".
"Мне следует удариться в бега".
"Не стоит. Ты весьма укоренился".
"Ты прав. Но, говорят, одна нога...
другая там... Вообще я обленился!
Не сделать семимильного шага!"
"Ну-ну, угомонись". "Угомонился".

"Ты сколько зарабатывал?" "Семьсот;
по-старому". "И где же?" "В учрежденьи".
"Боишься, что спросил и донесет?"
"Ну кто тебе откажет в наслажденьи?"
"Тебя мое молчанье не спасет".
"Да, знаешь ли, по зрелом рассужденьи..."
"Приятнее считать, что я сексот,
чем размышлять о местонахожденьи".
"Увы, до столь пронзительных высот
мешает мне взорлить происхожденье".

"Так что ж ты наседаешь на меню?"
"Еще не превратился в ветерана
и трижды то же самое на дню..."
"Ты меряешь в масштабах ресторана".
"Я вписываю в радиус родню".
"Тебе, должно быть, резали барана
для ужина". "Я, собственно, клоню
к тому, что мне отказываться рано
от прошлого". "Кончай пороть херню".
"А что тебе не нравится?" "Пространно".

"Я радиус расширил до родни".
"Тем хуже для тебя оно, тем хуже".
"Я только ножка циркуля. Они --
опора неподвижная снаружи".
"И это как-то скрашивает дни,
чем шире этот радиус?" "Чем у'же.
На свете так положено: одни
стоят, другие двигаются вчуже".
"Бывают неподвижные огни,
расширенные радиусом лужи".

"Я двигаюсь!" "Не ведаю, где старт,
но финиш -- ленинградские сугробы".
"Я жив, пока я двигаюсь. Декарт
мне мог бы позавидовать". "Еще бы!
Мне нравится твой искренний азарт".
"А мне твои душевные трущобы
наскучили". "А что твой миллиард --
ну, звездные ковши и небоскребы?"
"Восходит Овн, курирующий март".
"Иметь здесь телескоп нам хорошо бы".

"Вот именно. Нам стали бы видны
опоры наши дальние". "Начатки
движения". "Мы чувствовать должны
устойчивость Опочки и Камчатки".
"Я в марте родился. Мне суждены
шатания. Мне сняли отпечатки...
Как жаль, что мы дрожать принуждены:
опоры наши дальние столь шатки..."
"Которые под Овном рождены,
должны ходить в каракулевой шапке".

"Ты думаешь, от холода дрожу?"
"А сверься с посиневшими пальцами".
"А ты?" "Я Близнецам принадлежу.
Я в мае родился, под Близнецами".
"Тепло тебе?" "Поскольку я сужу..."
"Короче! Не мудри с немудрецами!"
"В сравнении с тобой я нахожу,
что вовсе мне не холодно". "С концами!"
"В чем дело, Горчаков?" "Не выношу!"
"Да нет, все это правда -- с месяцами".

"Увы, на телескоп не наскрести,
и мы своих опор не наблюдаем".
"Пусть радиус у жизни не в чести,
сам циркуль, Горчаков, неувядаем".
"Еще умру тут, Господи прости,
считая, что тот свет необитаем".
"Нет, не умрешь, напрасно не грусти".
"Ты думаешь?" "Обсудим". "Обсуждаем".
"Тот груз, которым нынче обладаем,
в другую жизнь нельзя перенести".
 
Тексты даются по электронным источникам, либо по книге: И. Бродский.
"Форма времени" Стихотворения, эссе, пьесы в 2 т. Минск, 1992г.
Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика