Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваВторник, 23.07.2019, 21:15



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Игорь Царев

 

"Избранное"

 
 
Снежное


Мы и ухари, мы и печальники,
Разнолики в гульбе и борьбе.
Как тряпичные куклы на чайнике,
Каждый – столоначальник себе.
Всякий раз по державной распутице
Выходя свою самость пасти,
Ждем, что ангелы все-таки спустятся
От ненастных напастей спасти.

Ни фен-шуй, ни шаманские фенечки
Не защита от ночи лихой.
Осень лузгает души, как семечки,
И нахально сорит шелухой.
Обретаясь у края безбрежного,
Сам себе я успел надоесть:
Ты прости меня, Господи, грешного,
Если знаешь, вообще, что я есть!

Безответный вопрос закавыкою
Око выколет из темноты:
Если всякому Якову «выкаю»,
Почему со Всевышним «на ты»?
Сверху падают снега горошины,
Снисходительно бьют по плечу,
И стою я во тьме огорошенный,
И фонариком в небо свечу.

 
 
 
Я мог бы

Я мог бы лежать на афганской меже,
Убитый и всеми забытый уже,
И мог бы, судьбу окликая: «Мадам,
Позвольте, я Вам поднесу чемодан!»,
В Чите под перроном похмельный «боржом»
По-братски делить с привокзальным бомжом...

Я мог бы калымить в тобольской глуши,
Где хуже медведей тифозные вши;
Тяжелым кайлом натирая ребро,
Под Нерчинском в штольне рубить серебро
Я мог бы... Но жизнь, изгибаясь дугой,
По-барски дарила и шанс, и другой.

Иные галеры - иной переплет,
Но вновь под ногами старательский лед:
В словесной руде пробиваюсь пером -
Меня подгоняет читинский перрон
И тот, кто остался лежать на меже,
Убитый и всеми забытый уже.

 
 
 
Коктебель

Офонарели города
От крымской ночи.
В ее рассоле Кара-Даг
Подошву мочит.
Душа готова пасть ничком,
Но вещий камень
Гостей встречает шашлычком,
А не стихами.

Лукавым временем прибой
Переполошен.
В него когда-то как в любовь
Входил Волошин.
Теперь здесь новый парапет,
И пристань сбоку,
И след на узенькой тропе,
Ведущей к Богу.

Высокий склон непроходим
От молочая.
И мы задумчиво сидим
За чашкой чая.
И теплой каплей молока
Напиток белим.
А молоко - как облака
Над Коктебелем.

…Друзья пришлют под Новый год
Привет с Тавриды.
И будет радоваться кот
Куску ставриды.
А нам достанется мускат
Воспоминаний -
Полоска теплого песка,
И свет над нами.

Ты помнишь, как туда-сюда
Сновал вдоль бухты
Буксир, который все суда
Прозвали «Ух, ты!»?
Он, громыхая как кимвал,
Кивал трубою,
Как будто волны рифмовал
Между собою.

Итожа день, сходил с горы
Закат лиловый.
И тоже плыл куда-то Крым
Быкоголовый…
Пусть память крутит колесо,
Грустить тебе ли,
Что жизнь навязчива, как сон
О Коктебеле.

 
 
 
Проезжая мимо салемской ведьмы

Дрожит устало
Вечерний воздух,
Домой скорее
Добраться мне бы.
Но отразились
В асфальте звёзды,
И мой троллейбус
Плывёт по небу.

Тычинке в пару
Найдётся пестик –
Закон природы
Универсален.
У юной ведьмы
На шее крестик,
Стоит у бара
И курит «Салем».

В надбровных дугах
Звон колокольцев –
Идёт охота
За беглым взглядом,
Играют пальцы,
Мерцают кольца,
Горчит улыбка
Лукавым ядом.

Но есть лекарства
И от лукавства –
Швейцар поодаль
Стоит набычась.
Он не подарит
Тебе полцарства,
Он сам охотник,
А не добыча.

А я и вовсе
Иная птица,
Меня троллейбус
Проносит мимо.
Усталый вечер
Мазнул по лицам
Неуловимо
Осенним гримом.

Кому направо,
Кому налево,
Моя ж дорога
Восходит к трону –
В воздушном замке
Ждёт королева
И чистит мелом
Мою корону.

 
 
 
Катунь-река

По Катуни волны катят
За груженою баржою.
Жмется к ней скуластый катер,
Крытый охрою и ржою.
Он исходит жарким паром,
Он гремит гудком басовым...
И закат над этой парой
Словно маслом нарисован.

Полыхнул огонь причальный,
Подмигнул окрестным селам.
Зазвучал мотив печальный,
А за ним мотив веселый.
Мы танцуем у ангара
Под гитару и гармошку,
Под бессмертную «Шизгару»,
Надоевшую немножко.

Паутинка золотая
Облетает с небосклона.
Духи Горного Алтая
Нам кивают благосклонно.
Их удел не канул втуне,
Не растаял на закате:
По Катуни, по Катуни
Золотые волны катят.

 
 
 
Цзиндэчжэньский фарфор

(Из домашнего альбома)

В нашей кухне витал
Восхитительный дух тарталеток,
Свой пленительный мир
Из восторгов моих возводя.
А за темным окном
Журавлиные клинья под лето
Забивала зима
Кулаком ледяного дождя.

Из каких родников
И душевных мелодий тончайших
Ты сплетала покров,
Сберегающий нас в холода,
Выставляя на стол
Тонкостенные белые чашки,
Где в напиток богов
Превращалась простая вода…

Цзиндэчжэньский фарфор,
Преисполненный чайною негой,
И сердца согревал,
И беседы изысканный шелк.
А за темным окном
Фонари столбенели от снега,
Наблюдая, как он,
Словно пьяный, то падал, то шел….

Цзиндэчжэньский фарфор —
Рукотворная тайна причастья.
Из него и сейчас
Пьем ночные фантазии мы.
А за темным окном
Над столицей разбитой на части
Громыхает салют
Добела раскаленной зимы.

 
 
 
Хабанера

Хмурый вяз узлом завязан сквозняками в парке старом,
Как нахохленные ноты воробьи на проводах.
А под ними на скамейке человек сидит с футляром,
Зажимая пальцем струны на невидимых ладах.

Опустевшая аллея незлопамятного года,
Милосердная погода, позабытая давно –
Здесь когда-то наши мамы танцевали до восхода,
И смотрели наши папы черно-белое кино.

Над эстрадою фанерной громыхала хабанера,
Медной музыкой качало фонари над головой,
И по небу проплывала желтоглазая Венера,
Словно тоже танцевала под оркестрик духовой.

А сегодня на площадке только листьев кружат пары,
Пляшут призрачные тени в дальнозорком свете фар...
Музыкант достанет скрипку из потертого футляра,
И она негромко вскрикнет, не узнав осенний парк.

 
 
 
Колокол

Молодой нахал языком махал,
В небесах лакал облака.
Медный колокол, бедный колокол -
Все бока теперь в синяках.
Не из шалости бьют без жалости,
Тяжела рука звонаря…
Пусть в кости хрустит, коли Бог простит,
Значит, били тебя не зря.

От затрещины брызнут трещины,
Станешь голосом дик и зык.
Меднолобая деревенщина,
Кто ж тянул тебя за язык?
Из-под полога стянут волоком,
Сбросят олуха с высока.
Медный колокол, бедный колокол,
Домолчишь свое в стариках...

 
Отзвенит щегол, станет нищ и гол,
Но не хочет щадить бока -
Громыхает упрямый колокол
Раскалившись от языка.
Суп фасолевый, шут гороховый,
Флаг сатиновый на ветру,
С колоколенки на Елоховой
Звон малиновый поутру...
 
Подмосковное село Елох с храмом было известно еще с 14-15 в.
Нынешнее здание Елоховского собора было построено в 1835 году.
С тех пор храм, сейчас уже находящийся в черте Москвы, не закрывался.
 
 
 
Современная пастораль

Не важен месяц и число - порой погожею
Коровку божью занесло на руку божию.
Из-под небесных палестин скатилась вишнею,
Вверяя хрупкий свой хитин суду всевышнему.

"Пастух небесный" в пиджаке и шляпе бежевой
Качнул козявку на руке, как будто взвешивал
Ее смешные антраша и прегрешения,
И долгий миг не оглашал свое решение.

Не навредил суровый рок душе доверчивой,
Лишь с перегаром матерок как смерч наверчивал,
Когда коровке произнес: "Лети, убогая!"
Растрогав малую до слез: была у Бога я!

Чуть позже, в споре горячась на куче силоса,
Пыталась Бога развенчать по мере сил оса:
Мол, он всегда навеселе от дозы вермута,
И осчастливил на селе всех девок с фермы-то!..

А сельский сеятель добра как есть в поддатии -
Его ж назначили с утра в зам. председатели! -
Облокотился на плетень почти торжественно,
Он ощущал себя в тот день и впрямь божественно,
Даруя радость и покой своим владениям.
Или... и вправду был рукою Провидения?

 
 
 
Субботнее

Любимая, сегодня выходной,
Позволь же сну еще чуть-чуть продлиться,
Пока заиндевевшая столица
Ругается с метелью продувной.
Не вслушивайся в злые голоса,
Пускай зима за окнами долдонит,
А ты, нательный крестик сжав в ладони,
Поспи еще хотя бы полчаса:
Полынных глаз своих не открывай,
Не уходи со сказочной дороги,
Пусть доедят твои единороги
Из теплых рук волшебный каравай.
Дай доиграть все ноты трубачу,
Дай храбрецу управиться с драконом...
А я пока яичницу с беконом
Поджарю. И чаёк закипячу.

 
 
 
Альмандины для любимой (валентинка)

Вот уже который год по пути нам.
Для тебя огонь души шевелю я,
Подарить хочу на день Валентинов
Альмандины из долины Вилюя.

Купим домик в деревушке под Нарой.
Не поедем больше на Тенериф мы.
И Трабзон, и Хургада, и Канары
Надоели, как глагольные рифмы.

А под Нарой соловьи языкаты.
И река там – будто к Богу дорога.
И такие полыхают закаты,
Что с ума свели бы даже Ван Гога.

Что еще тебе сказать, дорогая?
Греет взгляд твой цвета перечной мяты.
За тебя поднял бы мир на рога я,
Да рогами обделила меня ты.

Открываю я бутылку кампари,
Надеваешь ты халат с капюшоном.
Нам с тобой не надо шумных компаний,
Потому, что и вдвоем хорошо нам.

 
Альмандины – драгоценные камни (разновидность гранатов),
сопровождающие месторождения алмазов.
Альмандины считаются талисманом влюбленных.
Это камни честности и их дарят в знак верной любви.
 
 
 
Ангел из Чертаново
 

Солнце злилось и билось оземь,
Никого не щадя в запале.
А когда объявилась осень,
У планеты бока запали,
Птицы к югу подбили клинья,
Откричали им вслед подранки,
И за мной по раскисшей глине
Увязался ничейный ангел.

Для других и не виден вроде,
Пол-словца не сказав за месяц,
Он повсюду за мною бродит,
Грязь босыми ногами месит.
А в груди его хрип, да комья -
Так простыл на земном граните...
И кошу на него зрачком я:
Поберег бы себя, Хранитель!

Что забыл ты в чужих пределах?
Что тебе не леталось в стае?
Или ты для какого дела
Небесами ко мне приставлен?
Не ходил бы за мной пока ты,
Без того на ногах короста,
И бока у Земли покаты,
Оступиться на ней так просто.

Приготовит зима опару,
Напечет ледяных оладий,
И тогда нас уже на пару
Твой начальник к себе наладит...
А пока подходи поближе,
Вот скамейка - садись, да пей-ка!
Это все, если хочешь выжить,
Весь секрет как одна копейка.

И не думай, что ты особый,
Подкопченный в святом кадиле.
Тут покруче тебя особы
Под терновым венцом ходили.
Мир устроен не так нелепо,
Как нам видится в дни печали,
Ведь земля — это то же небо,
Только в самом его начале.

 
 
 
На Северной Двине

Когда на Северной Двине я,
От тишины деревенея,
Взошел на каменный голец,
Каленым шилом крик совиный
Меня пронзил до сердцевины,
До первых годовых колец.
И все, что нажил я и прожил,
На миг до обморочной дрожи
Предстало серым и пустым.
А ветер гнал по небу блики
И как страницы вещей книги
Трепал зеленые листы.
И я, склоняясь все покорней,
К воде тянуть пытался корни,
Чтоб мир испить наверняка.
Но снова задремало Лихо,
Ушла волна, и стало тихо
В наивных кущах ивняка

 
 
 
Апокалипсис

На седьмом ли, на пятом небе ли,
Не о стол кулаком, а по столу,
Не жалея казенной мебели,
Что-то Бог объяснял апостолу,
Горячился, теряя выдержку,
Не стесняя себя цензурою,
А апостол стоял навытяжку,
И уныло блестел тонзурою.

Он за нас отдувался, Каинов,
Не ища в этом левой выгоды.
А Господь, сняв с него окалину,
На крутые пошел оргвыводы,
И от грешной Тверской до Сокола
Птичий гомон стих в палисадниках,
Над лукавой Москвой зацокало
И явились четыре всадника.

В этот вечер, приняв по разу, мы
Состязались с дружком в иронии,
А пока расслабляли разумы,
Апокалипсис проворонили.
Все понять не могли – живые ли?
Даже спорили с кем-то в «Опеле»:
То ли черти нам душу выели,
То ли мы ее просто пропили.

А вокруг, не ползком, так волоком,
Не одна беда, сразу ворохом.
Но язык прикусил Царь-колокол,
И в Царь-пушке ни грамма пороха...
Только мне ли бояться адского?
Кочегарил пять лет в Капотне я,
И в общаге жил на Вернадского -
Тоже, та еще преисподняя!

Тьма сгущается над подъездами,
Буква нашей судьбы - «и-краткая».
Не пугал бы ты, Отче, безднами,
И без этого жизнь не сладкая.
Может быть, и не так я верую,
Без креста хожу под одеждою,
Но назвал одну дочку Верою,
А другую зову Надеждою.

 
 
 
Дефиле по зоопарку

Гутен абэнт, дорогая, миль пардон,
Пожалей меня, сегодня, пожалей!
По жаре я выпил крепкого бордо,
А потом еще добавил божоле.
И от винного безвинно разомлев,
Посмотреть надумал, дозу перебрав,
Как теряет в зоопарке разум лев,
От того, что даже именем не прав.

Между клеток, словно стража по дворам,
Я себя гортанным окриком бодрил.
Вот архар (читай, по нашему – баран),
Вот гривастый сомалийский гамадрил...
Я ему: «Ну, как баланда, франкенштейн?
Хочешь фиников подброшу или слив?»
Он мне жестами ответил: «Нихт ферштейн!»
И ссутулился, как узник замка Иф.

Я тогда ему: «Муа, коман са ва?»
Он в ответ мне: «Сэ тре бьен, авек плезир!»
И напрасно в ухо ухала сова,
И вертелась злая белочка вблизи -
Ведь родство уже почуяв, вуаля,
(Не одни мы на планетном корабле!)
Я читал ему по памяти Золя,
Он показывал мне сценки из Рабле.

Может быть тому причиной допинг вин,
Но я понял, раздавая ливер блюд,
Почему на солнце ежится пингвин,
И за что всю жизнь горбатится верблюд.
Я кормил их сладкой булочкой с руки,
Развлекал сидельцев хайками Басё -
Мы ж похожи, словно капли из реки,
Только наш загон пошире, вот и все!..

Дефиле по зоопарку. Подшофе,
Музыкально выражаясь – форте пьян,
Я присел за столик летнего кафе,
Утомившись от зеленых обезьян.
Заказал и черри бренди, и халвы.
В обрамлении решетчатых оправ
Плотоядно на меня смотрели львы,
Травоядно на меня взирал жираф.

Душный вечер недопитым черри пах.
Я, сказав официантке «данке шон»,
Слушал мысли в черепах у черепах,
В толстый панцирь спать залезших нагишом.
Ощущал себя то мышью, то совой,
Старым буйволом, забитым на пари,
То стервятником, что грезит синевой,
Где со стервой своей первою парил.

Оплетала прутья цепкая лоза,
Винторогий козлик блеял о любви.
Его желтые печальные глаза
Вызывали дежавю у визави...
Громыхал оркестрик жестью «ля-ля-фа».
Мой сосед, искавший истину в вине,
Подмигнул мне через стол: «Шерше ля фам»?
Я подумал… и пошел домой к жене.

 
 
 
Северная песня

Над Печорой ночь глухая -
Злым угаром из печи.
Заскучали вертухаи,
Лесорубы и бичи.
И уже не понарошку
Проклиная Севера,
Под моченую морошку
И печеную картошку
Пьют с утра и до утра.

А по небу над Онегой,
Как разлившийся мазут,
Тучи грузные от снега
Черной ветошью ползут,
И беспутная морока
Укатала старый ЗИЛ...
Ведь не всякий путь от Бога,
А особенно дорога
По архангельской грязи.

Здесь не Ялта и не Сочи.
Даже, скажем, не Чита.
И народец, между прочим,
Тем, кто в Сочи — не чета:
Не архангелы, конечно,
Пьют в архангельской глуши,
Но по всем законам здешним
Помогать таким же грешным
Им - отрада для души.

Аты-баты, все дебаты
Прекращая до поры,
Взяли слеги и лопаты,
Разобрали топоры,
Пошутили: «Ты ж не катер!»,
Приподняли целиком,
Отнесли к надежной гати,
И опять машина катит
С ветерком и с матерком.

И уже иной виною
Ощущается гульба
Там, где Северной Двиною
Причащается судьба,
Где любви - на рваный рубль,
А на тысячу – тоски,
Где печные воют трубы
И гуляют лесорубы,
Как по скулам желваки.

 
 
 
Последний хиппи

Закатился в Неву Юпитер,
Воцарился взамен Меркурий.
Обнимая глазами Питер,
Старый хиппи сидит и курит.
У него голубые джинсы,
У него своя колокольня,
И на круглом значке Дзержинский,
Чтобы было еще прикольней.

Мог бы к теще уехать в Хайфу,
По Турину ходить и Риму,
Но ему ведь и здесь по-кайфу
Покурить на бульваре «Приму».
Внуки правы, что старый хрен он -
Небо плачет ему за ворот,
А на сердце бессмертный Леннон,
И хипповый гранитный город...

Время дождиком долбит в темя,
Мимо гордые ходят "готы".
Старый хиппи уже не в теме,
Хоть и все мы одной зиготы.
Он бы просто немного выпил,
Прогулялся проспектом Невским,
Но последнему в мире хиппи
Даже выпить сегодня не с кем.

 
 
 
Венецианский карнавал

Играет флейта, как свет в брильянте.
На белом стуле в кафе на пьяцца
Я восседаю с бокалом кьянти
И восхищаюсь игрой паяца.

От тихих звуков мороз по коже -
Помилуй, Боже! Ну, как же можно?!
И я вельможен в камзоле дожа,
И ты восторженна и вельможна...

И пусть оратор я невеликий,
Весьма далекий от абсолюта,
Стихи под сводами базилики
Звучат торжественнее салюта.

И не беда, что вода в канале
Пропахла тиной и жизнь накладна.
Пусть гондольеры - как есть канальи,
Зато влюбленным поют бесплатно!

И мы едва ли уже забудем,
Как нас Венеция целовала,
Отогревала сердца от буден,
И карнавалом короновала…

 
 
 
На осеннем балу

И проныра утка, и важный гусь
Мне крылом махнули, и «на юга».
Вот, возьму и наголо постригусь,
Как леса на вымерших берегах.

Дрожь осин – не блажь, и не просто «ню»
Этот бал осенний на срыве сил.
Над Расеей всею, как простыню,
На просушку Бог небо вывесил.

Жаль, что солнца нет, и тепло в облет.
Наклонюсь напиться из родника,
И... с размаху стукнусь лицом об лед.
Да, ты, братец, тоже замерз, никак?

Усмехнусь, и кровь рукавом с лица
Оботру - не слишком ли рьяно бьюсь?
Не ярыжник я, и не пьяница,
Но, как пить дать, нынче опять напьюсь.

Поманю Всевышнего калачом:
"Не забыл о нас еще? Побожись!"
Я ведь тем и счастлив, что обречен
Ежедневно биться лицом о жизнь.

 
 
 
С высоты своего этажа

Не греми рукомойником, Понтий, не надо понтов,
Все и так догадались, что ты ничего не решаешь.
Ты и светлое имя жуешь, как морского ежа ешь,
потому что всецело поверить в него не готов.

Не сердись, прокуратор, но что есть земные силки?
Неужели ты веришь в их силу? Эх ты, сочинитель…
Не тобой были в небе увязаны тысячи нитей –
не во власти твоей, игемон, и рубить узелки.

Ни светила с тобой не сверяют свой ход, ни часы.
Что короны земные? Ничто, если всякое просо
тянет к свету ладони свои без монаршего спроса,
и царем над царями возносится плотничий сын…

Но, к чему это я? С высоты своего этажа,
сквозь окно, что забито гвоздями и неотворимо,
я смотрю на осенние профили Третьего Рима,
на зонты и авоськи сутулых его горожан.

Слева рынок, а справа Вараввы табачный лоток
(несмотря на века, хорошо сохранился разбойник!)
У меня за стеной - или в небе?- гремит рукомойник,
и вода убегает, как время, в заиленный сток…

 
 
 
Долговязая ночь

Что-то вдруг вспомнилось из старенького

Ночные танцы

Оркеструя этюды Листа
Свистом ветра и хрустом наста,
Ночь, как Линда Эвангелиста,
Вызывающе голенаста* -
Вероломно меняя облик,
В звездном шарфике от Армани,
То куражится в пасодобле,
То вальсирует над домами.

У красавицы взгляд тягучий -
Ритмы румбы и страсти самбы,
Нацепив пиджачок от Гуччи,
Я с такой станцевал и сам бы.
Но не держит небесный битум,
И от этого, право слово,
Ощущаю себя разбитым
Бонапартом под Ватерлоо.

Утром спросят друзья: "Ты с кем был?
Кожа мятая, цвет землистый…"
Что отвечу? С Наоми Кэмпбелл?
Или с Линдой Эвангелистой?
Долговяза, высокомерна...
Мне такая не пара? Бросьте!
Через месяц-другой, примерно,
Нас весна уравняет в росте.
----------

 
*22 декабря в «день зимнего солнцестояния»
на землю приходит самая длинная ночь в году.
 
 
 
Русская тумбалалайка

Желтые листья швыряя на ветер,
Осень сдружилась с кабацкой тоской,
В небе звезда непутевая светит,
В поле бубенчик звенит шутовской.

Боже, мой Боже, скажи почему же
Сердцу все хуже с течением дней?
Путь наш становится уже и уже,
Ночи длиннее, дожди холодней.

Мир не пружинит уже под ногами,
Темных окрестностей не узнаю.
Это костры погасили цыгане,
И соловьи улетели на юг.

Мед нашей жизни то сладок, то горек.
Жаль, что не много его на весах.
Так не пора ли, взойдя на пригорок,
Руки раскинув, шагнуть в небеса.

Или водицы студеной напиться
И до конца не жалеть ни о чем…
Пусть бережет меня вещая птица -
Жареный русский петух за плечом!

Ну-ка, давай-ка, дружок, подыграй-ка,
Чтобы в печи не остыла зола:
Русская тумбала, тумбалалайка,
Тумбалалайка, тумбала-ла!..

 
 
 
Айда!

Когда осенней кутерьмой
Прижмет тоска невольная,
И вновь покажется тюрьмой
Москва самодовольная,
Когда друзьям и кабакам
Не радуюсь особо я,
Айда к сибирским мужикам
Гонять по сопкам соболя!

Бурятский идол видит сон,
Где спутались поземками
И век джинсы, и век кальсон
С дурацкими тесемками.
Там на хребет Хамар-Дабан
Дождями небо сеется,
Там по грибам шагает БАМ,
А грибники не селятся.

От можжевельников костру
Достался дух "Бифитера".
Теченье тянет Ангару,
Как ниточку из свитера.
Но отражая лики скал,
Гранит упрямых скул и щек,
Байкала каменный бокал
Не опустел пока еще.

В кармане нож, в стволе жакан,
Походочка особая...
Айда к сибирским мужикам
Гонять по сопкам соболя,
Где вьется тропка-пустельга
Распадками лиловыми,
И душу штопает тайга
Иголками еловыми.

 
 
 
Инфернальные дворники

Всю ночь на город суеверный,
На суетливую столицу,
Исподтишка сочилась скверна,
Скользила по усталым лицам
Осенней желтизной угрюмой,
Холодной слизью атмосферной…
Как пароход с пробитым трюмом
Мир погружался в мрак инферно.
Я сам поверил в этот морок,
Душа скорбела об утрате,
Когда хмельная тьма каморок
Явила дворницкие рати -
Дыша бессмертным перегаром,
С традиционной неохотой
Они пошли по тротуарам,
Сметая скверну в печь восхода.
И словно рыцарские латы
Сияли старенькие боты
При символических зарплатах
За инфернальную работу.

 
 
 
Плач деревенского домового

У некошеной межи
Старый клен сутулится,
Потянулись журавли
В теплые места.
Ни одной живой души –
Опустела улица,
Лишь колодезный журавль
Улетать не стал.

Заморочены быльем
Нелюдимой вотчины
Изможденные поля -
Сныть из края в край.
По деревне горбылем
Ставни заколочены:
Кто-то выбрался в райцентр,
Кто-то сразу в рай.

Самодельное винцо
Пьется — не кончается,
Вот и чудится порой
Силуэт в окне.
Выбегаю на крыльцо...
Это клен качается,
Да колодезный журавль
Кланяется мне.

 
 
 
Летнее погружение

Мы в Лето канули на дно -
В заросший сад, где тени веток,
Как лапы призрачных креветок,
Всю ночь царапают окно.
Среди созвездий и комет
Кочуем в дачной батисфере,
И в незадраенные двери
Течет зодиакальный свет.

То Рак, то Рыбы, то Луна
Являют любопытный профиль.
А полночь, как хороший кофе,
И ароматна и темна.
И с приземленного крыльца
Сквозь крону старенькой рябины
Приоткрываются глубины
Вселенских замыслов Творца.

Но ни тревожный трубный глас,
Ни звезд холодных отдаленность,
Ни злая предопределенность
Еще не поселились в нас.
И путь назначенный верша,
Но не желая ставить точку,
Мы эту ночку по глоточку
С тобой смакуем не спеша.

 
 
 
На Ордынке

На Ордынке в неоновой дымке
Всепогодную вахту несут
Старики, собирая бутылки,
Как грибы в заповедном лесу.
Не чураются каждой находке
Поклониться с корзинкой в руках...
Там и «белые» есть из-под водки,
Там и «рыжики» от коньяка.

Не смыкает стеклянные веки
На углу запрещающий знак.
В этом доме в «серебряном веке»
У знакомых гостил Пастернак.
И свеча меж тарелок горела,
И гудела метель за окном.
И куда-то в иные пределы
Уносили стихи и вино.

Нынче к этой парадной не сани
Подъезжают, ведь время не то,
А подвыпивший мальчик в «Ниссане»
В кашемировом модном пальто.
И свеча, горячась под капотом,
Согревает иную судьбу.
И звезда, словно капелька пота,
У Москвы на чахоточном лбу...

Что за тайна во "времени оном"?
Сохранились и дом, и окно...
Почему же в разливах неона
На душе у Ордынки темно?
Ведь горело же что-то, горело!…
Одолела ли нас канитель?
Для чего-то же белые стрелы,
Как и прежде, рисует метель!

 
 
 
Чистые пруды, трамвай №3

Путь-дорожка казенная,
Январем занесенная.
Допотопный трамвай колесит у Покровских ворот.
И со мною в вагончике
Покупает талончики –
Кто от Сима, но чаще от Хама - столичный народ.

На окошке протаяны
Иероглифы тайные.
Кто сумеет прочесть их - навек прослывет мудрецом.
Я простужен, и кажется,
Что ледовая кашица
Пробивая стекло, холодком обжигает лицо.

Мимо кухонь и спаленок,
Мимо бункера Сталина,
Закоулков истории, на перепутьи ветров
По бульвару, как по миру,
Мой трамвай с третьим номером
Ищет к храму дорогу, и вновь попадает к метро.

Там старушки на паперти –
Словно крошки на скатерти.
Их смахнуть со стола – для зимы не составит труда.
Дай им, Боже, везения
Вновь увидеть весеннее
Воскресение ивовых листьев на Чистых прудах.

---------------

Не знаю, нужны ли здесь какие-то разъяснения. Но на всякий случай:
 
На улице Мясницкой неподалеку от Чистых прудов в доме N37
(бывшей усадьбе фабриканта И. Докучаева) в годы
Великой Отечественной войны размещалась ставка
верховного главнокомандующего - под зданием было вырыто
бомбоубежище, от которого пробили туннель к Кремлю,
положив начало строительству знаменитого «Метро-2».
Сегодня в этом здании Приемная Министерства обороны.
До 1935 года на Чистых прудах располагалась церковь святых Фрола и Лавра.
Храм снесли при строительстве станции метро «Чистые пруды» (ранее «Кировская»).
 
 
 
Пес

Мой сосед - не фраер, имеет Лексус
и пьет Шабли.
У него в квартире на стенке подлинник
Пикассо,
Но вчера, сучок, своего же пса
кипятком облил,
Потому что тот помочиться вздумал
на колесо.

Я отбил беднягу, сменил ошейник и
верь - не верь,
Пес лежит теперь на моей постели
и лижет бок,
На меня рычит и тоскливым глазом
глядит на дверь,
Потому что я для него никто,
а хозяин - бог.

Ты прости нас, Господи, мы не ведаем,
что творим.
На душе ненастно, как после собственных
похорон.
Полыхает дымным рекламным заревом
Третий Рим,
И соседа выжигу, как нарочно,
зовут Нерон.

А ведь был Мироном, но имя в паспорте
подскоблил,
И летает в Ниццу, как VIP-персона,
и в Хургаду,
У него есть банк, где старушки держат
свои рубли -
В самый раз мотаться по заграницам
сто раз в году.

Пес уснул, устав дожидаться «бога»,
Но мне не рад.
Подлечу страдальца и на охоту
возьму в тайгу.
Мы еще подружимся, мы похожи
мой бедный брат,
У меня ведь тоже свой Бог, и тоже
саднит в боку.

 
 
 
Колокольная и кандальная

Перепахана, перекошена,
Колесована, облапошена,
Русь, расхристанная просторами,
Четвертована на все стороны.

И великая, и дремучая,
Ты и любишь так, словно мучаешь -
Ноги бражников и острожников
Зацелованы подорожником.

Но над пропастью, или в пропасти,
Мужики здесь не мрут от робости -
И с метелями зло метелятся,
И рубахой последней делятся.

Бесшабашная и мятежная,
Даже в радости безутешная,
Покаянная доля пьяная,
Да и трезвая - окаянная.

Хорохоримся жить по совести -
Не винцо с дрянцой на крыльцо нести.
Но болит душа - не погост, поди! -
Все равно грешим, прости, Господи!

Колокольная и кандальная,
И святая Русь, и скандальная,
Не обносит судьбой пудовою -
Ни медовою, ни бедовою.

И морозные сорок градусов
То ли с горя пьем, то ли с радости -
На закуску капуста хрусткая
И протяжная песня русская.

И не важно даже про что поют,
Если душу песнями штопают.
Пусть лишь звонами, Русь, да трелями
Будет сердце твое прострелено.

Пусть сынов твоих искушает бес,
В их глазах шальных синева небес,
Рудименты крыл - ношей тяжкою,
Да нательный крест под рубашкою...

 
 
 
Под луною ледяною

Не тоскою городскою,
Не Тверскою воровскою -
Тишиною и покоем
Дышит небо над Окою.
Подмигнул далекий бакен.
Слышен сонный лай собаки.
Эхо между берегами
Разбегается кругами.

У реки сегодня течка.
Вот заветное местечко,
Где она волною чалой
Прижимается к причалу,
Подойдя волной седою,
Нежит берег с лебедою,
А волною вороною
Огибает стороною.

Я, наверно, очень скоро,
Позабуду шумный город,
Навсегда закрою двери,
И покинув дымный берег,
Через омуты и травы
Уплыву на берег правый
Неземною тишиною
Под луною ледяною…

 
 
 
Соболиная, бобровая, тигровая

Соболиная, бобровая, тигровая,
Комариная, суровая, кедровая,
Из оленьих жил земля дальневосточная.
Если кто-то там и жил, так это - точно я.

Помню пади и болота с пряной тиною,
Глухариную охоту и утиную.
Поднималась на пути щетина трав густа,
Золотилась паутина в небе августа…

Вечным зовом из-за сопок длился вой ночной.
Жизнь казалась слаще сока вишни войлочной.
Обманув, не извинилась - ох, и вредная!
Лишь тайга не изменилась заповедная.

Те же гуси, вниз глазея, пляшут русскую,
Вертят гузкою над Зеей и Тунгускою,
Чешуей под рыжий сурик злой муксун горит,
Вольно плавая в Уссури да по Сунгари.

Семенами нас разносит в дали дальние,
Вместе с нами имена исповедальные -
Их, в чужом краю шаманя перед бурей, я
Повторяю: "Бурея, Амур, Даурия!.."

 
 
 
Переводчик

Перед небом я и босый, и голый...
Зря нелегкая часы торопила...
Сердце бьется, словно раненый голубь,
Залетевший умирать под стропила...

Ну, не вышло из меня капитана!
Обнесла судьба пенькой и штормами,
Не оставила других капиталов,
Кроме слов, что завалялись в кармане.
Вот и жарю их теперь каждый вечер,
Нанизав строкой, как мясо на шпажку.
Даже с чертом торговаться мне нечем –
На черта ему душа нараспашку?
Толмачом и переводчиком чая,
Задолжавшим и апрелю, и маю,
Полуночную свечу изучая,
Языки огня уже понимаю.
Остальное и не кажется важным.
Согреваясь свитерком ацетатным,
Я однажды стану вовсе бумажным
И рассыплюсь по земле поцитатно.
Дождь заплачет, разбиваясь о ставни,
Нарезая лунный лук в полукольца…
На полях ему на память оставлю
Переводы с языка колокольцев.

 
 
 
Ветер с Севера

Еду с ярмарки, качу под горку пьяненький,
И усы копчу махоркою чертям назло.
Зреют во поле кнуты (а, нет бы пряники!),
Снова, чем мы удобряли, то и выросло...
Голова от горьких дум и винных доз тупа,
С колокольни протрезвонить не мешало бы...
Жаль, что Главный Абонент вне зоны доступа,
Не желает больше слушать наши жалобы.

Журавлей по небу гонит ветер с Севера,
Без конвоя, но с ухваточками лисьими,
А душа моя (держите ее семеро!)
Что-то стала слишком метеозависимой...
Нагулялся, видно, тропами лихими я,
Нахлебался жизни крепкого рассола там,
Только, это ли не чудо, не алхимия:
Просыпаюсь нынче - все залито золотом!

Бурелом ночным дождем до блеска вылизан,
Осыпается березовыми стансами,
Дерева надели платья с низким вырезом,
Будто ждет их не зима, а песни с танцами.
И вершиной по аршину крутояр реки
Честно делится с богатыми и нищими...
Бабье лето. Я качу под горку с ярмарки,
Золотой листвой шурша за голенищами.

 
 
 
Город

Этот стреляный город, ученый, крученый, копченый,
Всякой краскою мазан – и красной, и белой, и черной,
И на веки веков обрученный с надеждой небесной,
Он и бездна сама, и спасительный мостик над бездной.

Здесь живут мудрецы и купцы, и глупцы и схоласты,
И мы тоже однажды явились - юны и скуласты.
И смеялся над нашим нахальством сиятельный город,
Леденящею змейкой дождя заползая за ворот.

Сколько раз мы его проклинали и снова прощали,
Сообща с ним нищали и вновь обрастали вещами,
И топтали его, горделиво задрав подбородок,
И душой прикипали к асфальту его сковородок...

Но судьба, как мясник, по живому безжалостно режет,
И мелодии века все больше похожи на скрежет,
И все громче ночные вороны горланят картаво,
Подводя на соседнем погосте итоги квартала...

Ах, какая компания снова сошлась за рекою,
И с туманного берега весело машет рукою...
Закупить бы «пивка для рывка» и с земными дарами
Оторваться к ушедшим друзьям проходными дворами...

Этот стреляный город бессмертен, а значит бесстрашен.
И двуглавые тени с высот государевых башен
Снисходительно смотрят, как говором дальних провинций
Прорастают в столице другие певцы и провидцы.

 
 
 
Вечер на двоих

День клубком пушистого волокна
Прокатился, по полу прошуршав,
Где моя любимая у окна
Для меня малиновый вяжет шарф.
Сколько лет желанная, сколько зим!
Придержу доверчивый локоток:
Не сходить ли вечером в магазин,
А потом в Сокольники на каток?
Этот мир не скучен и не покат,
Интересней выдумать не смогу:
На закате - «дутыши» напрокат,
И бокал шампанского на снегу.
Говори, любимая, говори,
Трогай душу лаковым ноготком.
Близоруко щурятся фонари,
Согревая сумерки над катком.
Рождество гирляндами на дворе -
Вся Москва в торжественных огоньках...
До чего божественно в январе
Целоваться с милою на коньках.

 
 
 
Выпьем, братцы, за Рубцова!

У матросов нет вопросов. Я, наверно, не матрос…
Почему мы смотрим косо на того, кто в небо врос?
Печка в плитке изразцовой затмевает дымом свет.
Выпьем, братцы, за Рубцова – настоящий был поэт!

Был бы бездарью – и ладно. Их, родимых, пруд пруди.
Угораздило ж с талантом жить, как с лампою в груди -
Жгла она зимой и летом, так, что Господи спаси! -
А без этого поэтов не случалось на Руси.

Сколько пользы в папиросе? Много ль счастья от ума?
Поматросил жизнь и бросил. Или бросила сама?
Пусть он жил не образцово, кто безгрешен, покажись!
Выпьем, братцы, за Рубцова неприкаянную жизнь.

Злое слово бьет навылет, давит пальцы сапогом.
Эй, бубновые, не вы ли улюлюкали вдогон?
До сих пор не зарубцован след тернового венца.
Выпьем, братцы, за Рубцова поминального винца.

Тяжесть в области затылка, да свеча за упокой.
Непочатая бутылка, как кутенок под рукой.
Старый пес изводит лаем. Хмарь и копоть на душе.
Я бы выпил с Николаем. Жаль, что нет его уже..

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика