Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваПятница, 19.07.2019, 19:54



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Глеб Горбовский

 

    Поиски тепла

            1960г

 
 
 
БОТИНКИ

Как машины грузовые,
на резине
мы ходили,
мы закаты коротали...
А вчера в универсальном магазине
мы купили греко-римские сандалии,
оплатили цвета пыли макинтоши,
в цвета стали мы представились беретах,
мы пошили сногсшибательные клеши,
надышались из нерусской сигареты...
И мелькали греко-римские сандалии,
и ходили мы — плакаты и картинки.
...Но всегда нас под кроватью ожидали
грузовые
эпохальные ботинки.

1960

 
 
 
В ЛОДКЕ

Дырявая лодка, дырявая обувь,
и ноги как будто дырявые обе:
наполнены холодом ледяным...
А я ведь кому-то являюсь родным,
какие-то руки без рук моих хилы,
кому-то нужны мои нервы и жилы,
кому-то мой разум необходим,
пожизненно в ком-то я
неизгладим!
...А в лодке вода подступает к пределу,
а лодка ползет по болотному телу
и скоро зароется в дно этой лужи,..
Но я доплыву,
потому что я нужен.

1960

 
 
 
ВЕСЕННИЙ СНЕГ

Тебя солнце подлизало
с городской шершавой шкуры,
таял ты, как тает сало
от большой температуры.
В белом фартуке товарищ
гнал тебя метлою взашей...
В заключенье — дождь ударил,
съел тебя,
приняв за кашу.
...А сегодня все сначала,
все труды пропали даром,
снова дворника качало
на метле
по тротуару...

1960

 
 
 
ГОЛЫЕ СТЕНЫ

Свежевозведенных голых стен
не боюсь.
Жалею, что — безлюдны.
Сунешь в печку парочку полен,
стол внесешь, подышишь —
и уютно.
Я боюсь в оправе паутин
голых стен
с торчащими гвоздями,
с пятнами от выгнанных картин,
комнаты с ушедшими страстями,
комнаты с намеками на быт,
без обычных запахов домашних,
комнаты, где гривенник забыт
на паркете —
маленький и страшный.

1960

 
 
 
ДИКИЕ ГУСИ

Гусь выбился из птичьих сил,
и с горя гусь заголосил.
Он начал падать вниз комком,
а гуси в небе шли гуськом...
Густ вновь бы крылья распростер,
да у него один мотор,
он отказал, он вдруг заглох,
и вместо юга —
ягель-мох
и лед ручья
острей ножа...
Не вышел гусь из виража.
Над ним собратья дали круг.
Но с ним остался верный друг,
или отец,
а может, сын,
или одна из тех гусынь,
что заменяет юг любой
одной собой...
Одной собой.

1960

 
 
 
ЖАВОРОНОК

Жаворонок щуплый ненароком
бросил в уши кругленькие звуки,
вертолетиком повис он над дорогой,
всю окрестностью звуками остукал...
Сахалинский жаворонок скромный,
обронивший трель голосовую...
Вот — искусство.
И оно огромно.
Маленьких искусств
не существует!

1960

 
 
 
* * *

Заиндевелые олени
тебя везут на край земли.
Огни призывные селений
уже не вызвездят вдали.
Пустыня кончится обрывом
в широкогрудый океан.
Твой воротник стоит, как грива,
твое шоссе — меридиан.
Какие ищешь ты алмазы,
когда они — в твоих глазах.
А тьма набилась до отказа
во все квадраты в небесах.
В морозно-белом ореоле
твое лицо,
как бы в венке.
Опять не я,
а ветер в поле
тебя погладит по щеке.
Заиндевелыми рогами
олени машут на бегу...
И все, что было между нами,
я уничтожить
не могу.

1960

 
 
 
ИЗ ОХОТНИЧЬЕГО БЛОКНОТА

Охотники

В чащобе клейкая роса,
на сапоги налипли травы.
В зубах орех лесной двухглавый,
паук пузатый -- в волосах.
Под мышкой -- влажное ружье,
на поясе -- ягдташ порожний...
Земля и небо -- все твое!
Но лес тебе всего дороже.
И человек обходит лес,
держа ружье наперевес.

 
 
Костер

Обломок пня, охапка сучьев,
огня и дыма вороха.
Обсушишь ноги -- сразу лучше,
захочешь есть -- в реке уха.
Дрожащий свет забрался в зелень
и заблудился в трех соснах.
болотный ветер еле-еле
передвигался, полный сна...
Костер ворчит,
я понимаю:
ведь он живой,
поспать не прочь...
Но как уснуть, когда такая
холодная под боком ночь?
...Костер и я...
На всю округу
нас только двое, два звена,
живых, не признающих сна,
почти похожих друг на друга...

 
 
Комар

Комар вонзился в прокопченный палец,
но я не гнал,
я слова не сказал...
И кровью человечьей
наливались
немые комариные глаза.
Он тянет кровь,
он, видимо, доволен,
чужой и красный с головы до пят!
...А я живу.
Я в той же прежней роли.
Я все такой,
как пять минут назад.

 
 
Ерш

Хлеба на озере нет два дня,
скоро не будет огня...
Попался ерш,
один как перст,
наверно, ужасно глупый.
Ну кто же
его
такого
съест --
один,
ни ухи, ни супа...
Рванулся ерш, упал в камыши,
вода сошлась над ершом...
И где-то, может, у самой души,
мне стало вдруг -- хорошо,
оттого,
что ерш ушел невредим,
что все у нас --
впереди...

 
 
Блокнот

Я зимовавшей клюквы россыпь
встречал у обомшелых рек.
Я пил предутренние росы,
студеные, как первый снег.
Я комаров рассеял тучи,
мой хлеб пропах лесным клопом...
Я обжигался самой лучшей
ухой,
окуренной костром.
А мой блокнот держал в секрете
отменный запах той ухи,
чтоб родились однажды эти,
с ершиным привкусом
стихи.

1960

 
 
 
* * *

Лампа керосиновая у тебя в избе.
Стаи лет я думаю
только о тебе.
Водишь карандашиком
острым по письму,
как по неотступному сердцу моему.
В печке твоей временной
вымерли дрова...
...Двадцатитрехлетняя
ты моя вдова!
Захоронен в памяти я твоей давно,
точно неудавшийся
эпизод кино,
как пожар потушенный
вовремя,
без бед...
Свет мой керосиновый,
самый яркий свет.

1960

 
 
 
МЕРТВЫЙ ЛЕС

Пожар отклокотал
и умер.
И умер лес,
отзеленел...
Трагедию исчислил в сумме
один хозяйственный отдел...
Медведь ушел, удрали зайцы,
хватили горя комары,
в жилищах птиц
сварились яйца
от неестественной жары.
... Стоял, как братская могила,
безрукий, безволосый лес:
что ни пихта — иссякла сила,
и что ни лиственница — крест.
Я уходил из этой жути
с большой тревогой за людей...
Не люди лес сожгли, не люди! —
Не человек. Злодей.
Злодей.

1960

 
 
 
МЕСТЬ

Тайга хлестала по лицу
меня:
вершила мщенье.
И молча
каждому рубцу
я придавал значенье:
вот этот — красно-голубой —
за прежний быт с комфортом,
за частый сон,
за мозг слепой,
за мозг,
как воздух спертый;
а тот, на лбу, —
за скверный вкус;
тот — за подбор оплошный,
где
что ни друг — нахальный трус,
что ни товарищ — прошлый...
Царапин, ссадин —
всех не счесть,
и в каждой
смысл,
значенье...
Я принимаю эту месть
как честь
и как...
прощенье.

1960

 
 
 
НА ЛЕСОПОВАЛЕ

Тела, смолистые от пота,
а бревна, потные от тел.
Так вот какая ты, работа...
Тебя я так давно хотел!
...Я режу ели на болванки,
на ароматные куски,
я пью Амур посредством банки
из-под томата и трески.
Лижу созревшие мозоли
сухим листочком языка
и обрастаю слоем соли
на долю сотую вершка.
Я спину деревом утюжу,
я брею хвойные стволы.
Затем большой, пудовый ужин
пилю зубами в две пилы.
Тряся кровать, храпя и воя,
я сплю в брезентовом дворце,
я сплю, как дерево большое,
с зеленым шумом на лице.

1960

 
 
 
ПОДРУЖКИ

У бабки в костлявой охапке
клетка с птицей-синицей.
Бабке рубли и тряпки,
а птице снятся —
зарницы...
бабка крупки щепотку
в клетку —
крупинки редки...
А птица тоскливую нотку
взамен возвратит из клетки...
Бабке без птицы — жутко,
птице без бабки — зябко:
в фортке мороз не шутка —
белый, как прядь у бабки...
Так и живут подружки,
платят добром друг дружке.

1960

 
 
 
ПОИСКИ ТЕПЛА

1

Уши, главное — это уши!
На ушах побелела кожа.
Зверь-мороз человека душит,
но никак задушить не может.
Где,
к кому прислониться телом,
чем и как разогреть коленки?
Стены улиц в морозном, в белом,
прислонись — и пристынешь к стенке,
Вон прохожий — сосулька просто,
потирает нервозно лапки.
...А куда ж это я в мороз-то,
разве я не такой же зябкий?
Нет на мне меховых доспехов,
нет ни котиковых, ни собачьих.
Есть под кепкою вместо меха
пук волос — полубокс иначе.
И хоть нынче морозец крепкий,
я иду на свиданье в кепке,
я иду папахам назло
на морозе искать
тепло!

 
 
2

Лесной, охотничий, зовущий
еловый дым навстречу мне.
И что ни шаг — то пахнет гуще,
как будто двигаюсь к весне.
Костер трещал у тротуара,
у ног нахохленных домов.
И черный чан смолы и вара
повис над красной клеткой дров.
Вокруг огня — толпа в фуфайках,
в разновеликих треухах.
Но у костра пляши хоть в майке —
была бы обувь на ногах!

 
 
3

Навстречу,
в снегу утопая по плечи,
машина с метлой и огромной лопатой.
Иду за машиной, никем не замечен.
Найду ли тепло я в сугробах горбатых?
Найду ли его я под снежной периной?
Найду ль на рисунке, оставленном шиной?..
...Его я нашел неожиданно просто:
оно -- человек ниже среднего роста.
В железной машине
есть сердце в кабине,
светляк папиросы и фосфор приборов...
Тепло притаилось в машине --
в бензине,
но больше в сто крат --
под фуфайкой шофера.

 
 
4

Вместе с хлебным запахом из булочной
в валенках рабочий --
на мороз!
Безразличный к сутолоке уличной,
он решил позавтракать всерьез.
Пополам руками осторожными
разломил надтреснутый батон.
Мягкий пар из булки новорожденной
зачерпнул губами.
А потом,
разогревши челюсти холодные,
зашагал неведомо куда.
...Съели крошки воробьи голодные,
потеплели --
и на провода.

 
 
5

Ногами по улице топая чаще,
я встретил почтовый мороженый ящик.
Он льда холоднее, он смерти бледнее,
его разглядел на кирпичной стене я.
Шапчонка на нем из январского меха,
висит козырек, а пониже -- прореха.
И в эту прореху я сунул письмо,
писалось оно не холодным умом --
письмо человеческой грустью писалось,
письмо под пальто на груди согревалось,
протиснулось в щель и упало на дно, --
быть может, кого-то согреет оно.

 
 
6

Мороз обклеил стекла льдом.
Был телефонный тесен дом.
Здесь телефонный автомат.
на трубке мерзнет ухо.
И вдруг слова,
улыбка,
взгляд
доносятся до слуха.
Ее тепло -- в меня втекло.
Пускай облито льдом стекло.
Дышу в стекло. Кружок в стекле.
Моя любовь сейчас в тепле!

 
 
7

Эта кровля завода -- вроде гриба,
выше гриба -- труба.
На таком холоду! А дымит, жива!
У трубы в черном дыме волос
голова.
Я за встречным ларьком
без остатка исчез,
но труба высока, но труба --
до небес!
Я в троллейбус втираюсь,
а дылда в окно
вся
в царапину-щель
мне видна все равно.
Из троллейбуса вылез,
влезаю в толпу --
но и здесь разглядел я живую трубу.
Разглядел и стою,
разглядел и смотрю,
вижу: курит труба, --
дай и я закурю.
...А пониже трубы, в кочегарке,
в поту
кочегары варили в котлах теплоту!

 
 
8

Из бани подходят к ларьку торопливо,
в ларьке жигулевское теплое пиво.
Ларек заскорузлый, обложенный льдом,
квадратным окошком он дышит, как ртом.
И пена, и пар из окошка наружу.
Мерцает стекло переполненных кружек,
и ласково льется и неторопливо
в спокойные рты подогретое пиво.

 
 
9

Чинят мост. Электросварка.
Там по всем приметам -- жарко.
Искры там букетом, градом,
веером и водопадом!
Зло шипя и негодуя,
сталь текла,
стремились струи.
Струи стали
кровью стали.
Тени падали,
вставали,
бились грудью о чугун,
мост гудел в сто тысяч струн!
Небо в синем,
небо в ярком,
небу тоже стало жарко!

 
 
10

Я город прошел от конца до начала,
сжимался в термометре ртутный червяк.
Но встречи любовь, как всегда, назначала,
и я под часами умерил свой шаг.
Секундою позже -- я взял ее руки,
минутою позже -- мы шли не спеша.
Колючий, певучий, живучий, упругий,
я просто оттаял -- вода на ушах!
Хотелось вдохнуть освежающий иней,
содрать с себя кепку, надеть на забор!
Хотелось прижаться к стекляшке-витрине,
кататься с детишками с горк и с гор...
Казалось нелепым безлюдие улиц.
Сегодня жара! Не погода, а пляж!
Такое -- на редкость в зеленом июле,
такое за редкостью -- сдать в Эрмитаж!
Смотрите, продрогшие шапки и шубы,
откиньте меха с приютившихся глаз, --
я друга целую в зажженные губы,
хотите, возьму поцелую и вас?!
Смотрите, я выступил против мороза!
...И если его еще терпит земля,
мороз не проблема, мороз не угроза,
мороз -- это что-то пониже нуля.

1960

 
 
 
* * *

Рубины малины в кустах у дороги,
и сами в кусты направляются ноги.
Малины в кустах — бельевые корзины,
на каждой малине — капля-дождина.
Но кто это?
Где это?
Кашель. Кряхтенье...
И что это мне сотрясает колени?
...Медведь загребущею лапой корявой
малиной снабжает желудок дырявый.
Но вот оглянулся, увидел. Замялся.
И, тихо рыгнув, за деревья подался...
Спасибо, косматый, спасибо, лохматый!
(Он лапою греб, как совковой лопатой,
а я — человек, приспособленный к ложке...)
Медведь!.. А какой справедливый
в дележке...

1960

 
 
 
ЦВЕТОК

Женщинам Сахалина

Красивая, стояла в ватнике
и в валенках, почти как — в ведрах.
Мужские брюки аккуратненько
овалом выгнулись на бедрах.
Где надлежало шляпке выситься —
торчал шалашиком платок...
Так в мертвых камнях
независимо
на солнце светится цветок.

1960

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2019
Яндекс.Метрика