Библиотека поэзии Снегирева - Вениамин Блаженный. Стихотворения 1943-1999
Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваПонедельник, 05.12.2016, 07:26



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Вениамин Блаженный


      Стихотворения 1943-1999



* * *

Сейчас мы, отец, свой отпразднуем праздник,
Но только бы в наши дела не вмешался
Господь - одинокий и грустный проказник -
И спали спокойно в подполье мышата…

Но только б не стали ни дятел, ни петел
Мешать нам ни стуком, ни пеньем дурацким
- Какое везенье, что я тебя встретил
Не где-то, а в нашем родном государстве.

В родном государстве мышей и помоек,
Где чешет разбойничью бороду нищий…
Но мы свои руки слезами омоем
И станем всех праведных постников чище.

Какое везенье, отец, что вдвоем мы
Похожи на облик достойный мужчины,
И нас не пугают ни грозные громы,
Ни писки, ни визги ватаги мышиной.

 
ЖИЗНЬ

Отдаешь свои волосы парикмахеру,
Отдаешь глаза - постыдным зрелищам,
Нос - скверным запахам,
Рот - дрянной пище, -
Отдаешь свое детство попечительству идиотов,
Лучшие часы отрочества - грязной казарме школы,
Отдаешь юность - спорам с прорвой микроцефалов,
И любовь - благородную любовь - женщине, мечтающей... о следующем,
Отдаешь свою зрелость службе - этому серому чудовищу
с тусклыми глазами и механически закрывающимся ртом -
И гаснут глаза твои,
Седеют волосы,
Изощренный нос принимает форму дремлющего извозчика,
Грубеет рот,
И душу (печальницу-душу) погружаешь в омут будней -
Тьфу ты, черт, я, кажется, отдал всю свою жизнь?!

1944

 
* * *

Пускай моя душа с сумой бредет по свету,
Пускай она в пути шалеет от тоски:
- Подайте, мужики крещеные, поэту,
Беру я серебро, беру и медяки.

Беру я куличи, беру и оплеухи,
Беру у зверя шерсть, помет беру у птах...
Подайте, мужики, свихнувшемуся в Духе,
Зане меня в пути одолевает страх.

Но нет, не мужики пойдут за мною следом,
Крещен он или нет, мужик - мужик и есть,
Я трижды поклонюсь своим всесветным бедам,
Мне, смерду, одному такая в мире честь.

Один, один лишь я стоял под грозным небом,
Устав от суеты и горестных погонь,
И то, что в слепоте вы называли хлебом,
В худых моих руках клубилось, как огонь...

 
* * *

                    Какое мне дело - я мальчик, и только...
                                           Дм.Петровский

Какое мне дело - живой или мертвый
Со мною поет в этом дружном дуэте,
Уже разложил я волшебные ноты,
А Моцарт играет в саду на кларнете.

Играет в саду ли, играет в аду ли,
Играет в раю ли - какое мне дело,
Когда, словно пух тополиный в июле,
Куда-то в зенит поднимается тело.

Когда становлюсь я летающим пухом,
Прошитым иголками знойного света,
И слушаю, слушаю трепетным ухом
Мелодию непреходящего лета.

И Моцарта слушают даже пичуги,
И робко посвистывают в отдаленье,
И вдруг замолкают в сладчайшем испуге,
В сладчайшем испуге, в сладчайшем томленье...

 
* * *

В детстве мне казалось, что "бессмыслица" это бабочка,
Но бабочка, которую увидит не всякий,
Бабочка, у которой на крылышках серебристая пыльца.
Те, кто говорили "бессмыслица", пожимали плечами,
И глаза у них были глазами обиженных детей:
Некоторым из них казалось, что они эту бабочку видели,
Но поди поймай ее - "бессмыслицу"!
А я вот увидел ее почти взаправду,
Но увидел не в детстве, а в ранней юности, -
Оказалось: что "бессмыслица" не бабочка, а птица,
Птица с маленькою головкою лугового цветка
И зелеными глазами недоступной мне женщины, -
Это ведь в нее влюбился я в восьмом классе,
В учительницу русского языка, -
И она мне приснилась во сне,
И я даже пытался сказать ей что-то о своей любви,
Но она с обидой пожала плечами:
"Какая-то бессмыслица!"

 
* * *

Вот женщина - она встревожена,
Что мужичонка захудалый
Не воздает ей как положено,
А ей нужны дворцы и залы,
И лесть и грубая и тонкая,
И даже царская корона,
Чтоб утверждать над мужичонкою
Свою гордыню непреклонно.

Вот женщина - она купается
И не таит своей отваги,
И все ей, грешнице, прощается,
Она ведь тоже вся из влаги, -
Текуче лоно плодоносное,
Текучи груди - два потока,
И все течет, и все уносится,
И все прекрасно и жестоко...

Вот женщина - она доверчиво
Стоит, как вечности порука...
Вселенная ведь тоже женщина
И, стало быть, ее подруга.
Она расчесывает волосы
И вся трепещет, как мембрана,
И вся, как вечность и как молодость,
Творит и гибнет неустанно.

 
* * *

В калошах на босу ногу,
В засаленном картузе
Отец торопился к Богу
На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку
В неведомых небесах, -
С собой прихватил он кошку,
Окликнул в дороге пса...

А кошка была худою,
Едва волочился пес,
И грязною бородою
Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,
И слезы тайком лились, -
Напутственными громами
Его провожала высь...

Процессия никудышных
Застыла у божьих врат...
И глянул тогда Всевышний,
И вещий потупил взгляд.

- Михоэл, - сказал он тихо, -
Ко мне ты пришел не зря...
Ты столько изведал лиха,
Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,
Тщедушный мой богатырь...
Позволь же и мне согреться
В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою
Брести за тобой, как слепцу,
А ты называйся Мною -
Величье тебе к лицу...

 
* * *

Мне приснился мальчишеский Витебск,
Я по городу гордо шагал,
Словно мог меня в Витебске видеть
Мой земляк сумасшедший - Шагал.

У Шагала и краски и кисти,
И у красок доверчивый смех,
И такие веселые мысли,
Что земля закипает, как грех.

Бродят ангелов смутных улыбки,
Разноцветные крылья у кляч,
И наяривает на скрипке,
И висит над домами скрипач.

И Шагал опьянен от удачи,
Он клянется, что внешний мой вид
На какой-то свой холст присобачит,
Только лик мой слегка исказит.

И прибавит и блажи и сажи,
И каких-то загадочных чар, -
И я буду похож на себя же,
И на всех дорогих витебчан.

 
* * *

У женщин не стареют голоса, -
Или с тобой одной такое чудо?..
Откуда этот голос?.. Ниоткуда.
Но почему он свежий, как роса?

Мы столько лет не виделись с тобой,
Что впору говорить не о разлуке -
О смерти... Но растут из смерти звуки,
И даже звук становится судьбой...

 
* * *

Их, волшебные перья однажды нашедших
В поднебесных своих закромах, -
Хорошо, что их держат в домах сумасшедших,
Что нет места им в наших домах.

Эти перья они прикрепили к рассудку
И по резвости детской ума
Называют богинею проститутку,
А богиню - порочат весьма...

Хорошо, когда перья торчат на макушке,
Можно выбрать затем и лицо, -
Ты сегодня Кукушкин, а завтра ты Пушкин,
И в носу золотое кольцо.

И ты можешь теперь оседлать даже кошку
Или сесть на любого коня,
И найти даже в смерти лихую дорожку
На исходе безумного дня...

 
ЛЮБОВЬ

Чресла мои не бесплодны,
Орган любви работает безотказно,
Работает, - пишу я,
Ибо утолить женщину - это тоже работа,
Приятная, грубая, божественная работа,
Мужчина и женщина принимают в ней равное участие,
- Ни с кем не сравнимая Анна принималась за работу
с ни с чем не сравнимым азартом,
За тысячу верст чуяла она мое хотенье,
Сбрасывала юбку, быстро ложилась
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ибо она хотела.

"Я хочу!" - говорила Анна,
Птицы щебетали за окном: Анна хочет!
Ветки говорили цветам: Анна хочет!
Ветер ворошил рябь реки: Анна хочет!
Всей природе был понятен язык женщины, которая хочет,
Жеребец покрывал кобылу,
Кобыла понимала Анну полнее, чем Крейцерова соната.
Так насыщали мы друг друга.

Едва принималась Анна за самую приятную работу
(Едва принимался я за самую приятную работу),
Едва принимались мы, я и Анна, за самую приятную работу -
В мире начинались великие преобразованья,
Рожденье перевешивало смерть,
Учащались цветенья, волненья, стихотворенья,
А когда Анна говорила: "Знаешь, сегодня - особенно хорошо",
Это пахло победой плоти - и нашей обоюдной гениальностью
(- Это пахло гениально -)

После совокупленья Анна играла на рояле (воображаемом)
легкую музыку утоленья.
Я следил за игрой ее тела и думал:
Орган любви - это тоже музыкальное произведение,
Пригодное для исполнения на широко популярном женском инструменте.

- Чресла твои не бесплодны
(Так барабанила Анна на рояле),
- Орган любви работает безотказно,
- Божественная работа,
- Мужчина и женщина принимают в ней равное участие.

Жеребец утолил горячку желанья,
Животные утомились божественной работой,
Они возвращались одним путем
(Зовите Природой - зовите Любовью),
Могучий круп жеребца нервно подрагивал,
Все кругом пахло музыкой.
Пели цветы.
Пела река.

Все это пахло гениально.

1948

 
ДОМ

Прийти домой, чтоб запереть слезу
В какой-то необъятный сундучище,
Где все свои обиды прячет нищий,
А письма к Богу - где-то там внизу...

Да, есть и у меня на свете дом,
Его сработали мне стаи птичьи,
И даже жук работал топором,
И приседал на лапы по-мужичьи.

Прийти домой и так сказать слезе:
- Вот мы одни в заброшенной лачуге,
И всех моих Господь прибрал друзей,
Убил котенка, смял крыло пичуге...

Но я не сетую и не ропщу,
Ведь мертвые меня не забывали,
И проходили парами, как в зале,
Не обходилось даже без причуд...

И я даю вам адрес на земле:
Мой дом везде, где нищему ночевка,
У птицы недобитой на крыле
Он машет Богу детскою ручонкой...

Мой дом везде, где побывала боль,
Где даже мошка мертвая кричала
Разнузданному Господу: - Доколь?..
...Но Бог-палач все начинал сначала.

 
* * *

Как часто в мои забредают ресницы,
Едва лишь их сон благодатный коснется,
И робкие звери, и малые птицы,
И голые луны, и алые солнца.

И все суетятся во сне вперемежку,
И машут руками в потешной беседе,
И все подгоняют друг дружку: - Не мешкай,
Ведь следом за нами ступают медведи...

И дьявол во сне моем бродит в обнимку
С какою-то дамой невзрачного роста,
А позже ей гладит изящную спинку,
Как гладит пушистую кошку подросток.

И звери, и птицы, и дьяволов голос
Меня веселят, словно кинематограф,
Но сон беспорядочный тонок, как волос, -
И вот я от сна пробужденьем отторгнут...

И те же я вижу досужие лица,
И слышу бессмысленные разговоры, -
Но как же мне хочется в сон возвратиться,
Где роль Короля репетирует ворон...

Где белая мышь - королева Гертруда
И все в непрерывной игре изменений,
И столько еще и соблазна и чуда,
И столько поклонов и извинений!..

 
* * *

Опасен и убог, скитаюсь по дорогам -
И все-таки я Бог, и даже больше Бога.

Господь, Тебе нужны моленья и осанна, -
Меня укроет куст дорожного бурьяна.

Я видел под кустом твое благое темя -
Был камень торжеством, окаменело время.

Не Бог я - болью строк легла моя дорога.
И все-таки я Бог и даже больше Бога.

 
СМЕРТЬ И ШАГАЛ

Смерть пришла и к Шагалу.
- Ах, Марк, Марк, -
Качала она по дороге головой, -
Ни к кому я не шла с такой неохотой,
Как иду к тебе, мечтательному старику
С детской улыбкой.

Конечно, тебе исполнилось девяносто семь лет,
Это (прости меня) возраст смерти,
Но я и сегодня хотела бы обойти твою мастерскую,
Где ты мастеришь из чертей голубей,
Из голубей коров,
А из женщин разноцветные фейерверки.

Об этой мастерской мне кое-что известно.
Седобородые покойники,
Приоткрыв саваны,
Прятали в ладошки веселый смешок, -
Они не забыли твоей сумасшедшей выставки,
Где ты по примеру Господа-Бога
Или витебского портного
Взял длинные портновские ножницы
И испортил ими материал, -
И все затем,
Чтобы бегать вокруг портновского стола,
Щелкая теми же разбойничьими ножницами:
- Я испортил, я и сошью,
Сошью невиданный лапсердак,
Сошью ослино-козлино-звериный мир,
Сошью коров, голубей, лошадей,
Ибо главное в работе это марка,
А марка у меня всегда в запасе
(В заднем кармане брюк), -
Итак, приклеим ее на лоб Господа-Бога-Саваофа,
На лоб осла, козла и раввина -
Получится Марк Шагал.

Марк Шагал, это совсем неплохо,
Когда можно выйти из дому
И остановить случайного прохожего:
- Скажите, а я похож на клоуна?..

Не бойтесь меня обидеть,
Я буду очень рад, если вы скажете, что я похож на клоуна,
Ведь при виде клоуна смеются дети -
Он наполняет их детские рты крупицами смеха,
Как птицы клювики птенцов зернышком и червячком.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
(...Все это бормотала смерть -
У нее начались слуховые галлюцинации, -
Бормотала, идя к Марку Шагалу,
И, бормоча, путала все на свете,
Забывала, кто она, Смерть или Марк,
Называла себя Марком, маркой, даже маркитанткой, -
Ибо она окончательно запуталась в поисках собственного имени...)

 
ХОЛОДА

Сколько беглых прошло мгновений,
Как в портняжной я с мамой стоял,
И она говорила: "Для Вени
Сшейте шубку..."
"Как он у вас мал!"

Ах, еще сохранились игрушки,
Еще детство в душе моей!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я в портняжной сижу со старушкой:
"Сшейте шубку, пожалуйста, ей..."

 
ДЕВОЧКА

Та девочка, - а я ей был смешон, -
Ходила, как мальчишка, в грубых гетрах.
Она дружила с ветром, и с мячом,
И с веслами, и с теннисной ракеткой.

И странно: столько лет и столько зим -
Событья, перемены, годы, лица, -
А девочка мерещится вблизи,
А девочка хохочет и резвится...

Она стоит, откинувшись слегка,
Беспечная, у сетки волейбольной,
И сквозь нее проходят облака,
Проходят дни, и годы, и века...
Ей хоть бы что - ни холодно, ни больно.

 
* * *

Трепещущая плоть женщины, кошки, птицы
Испаряется так же,
Как капля воды под лучами беспощадного солнца.
Но зачем столько солнца, столько мрака, столько воздуха, столько стен, -
Этот огромный мир вовсе не нужен
Ни сверчку, ни кузнечику,
Ни женщине, ни птице.

Все они прислушиваются только к биению собственного сердца,
К его неумолчному звону, колоколам и колокольчикам.

 
* * *

... Я так и не пойму, что значит быть известным.
Известны ль облака? Известна ли гроза?
Так почему и мне по тем стезям небесным,
Слезами изойдя, свой путь пройти нельзя?

Лесного соловья не кличут Евтушенко,
Не издают рулад в мильонном тираже,
Но все же соловей рифмует задушевно,
Чтоб в песне дать остыть взволнованной душе.

Зачем же мне стихи предать людской огласке?
"Ах, вот оно о чем!" "Ах, это неспроста!"
Пусть люди на меня взирают без опаски,
Я, в сущности, Аким, к тому же простота.

Я сроду не имел в запасе корки хлеба,
Мне нудный разговор житейский - не с руки...
Я из породы тех, кто сеял в землю... небо
И жил, "шалтай-болтай", как в поле сорняки.

Впритирку к облакам, живу, не зная толка:
Дождем ли расшибусь, истаю ль в синеве...
И долго ль буду жить иль буду жить недолго -
Об этом не грустит, не помнит соловей.

А слава... Но нигде - ни в чащах, ни в дубравах,
Ни в рощах, ни в полях, ни в зарослях болот
Я, право, не встречал такой пичуги - слава.
... Должно быть, этот вид пернатых не поет.

 
* * *

Пока река не вспенится сурово,
Не обернется ямою земля, -
С удилищем беспечным рыболова
Сиди, над бездной леску шевеля...

Как хорошо в прохладе деревенской
Курить свой одинокий табачок...
Но вздернет и тебя Рыбак Вселенский
На острый окровавленный крючок.

 
* * *

По праву старика, а стало быть, по праву
Беспамятной грозы, идущей на покой,
Я замахнусь на вас, бредущую ораву,
Я замахнусь на вас тяжелою клюкой.

Бредете вы за мной ордою мелконогой,
А я уже давно шагнул за тот предел,
Где, лапти развязав, сидят и дремлют боги,
И каждый тучный бог при грозной бороде.

Сидят, как мужики, а может, как цыгане,
Закинув в синеву задумчивые лбы,
Путей своих земных не ведая заране,
Угрюмо матерясь посланцами судьбы.

На небе облака, как кряжистые срубы,
Заходит в березняк неслышный ветер мглы,
А боги и во сне, как кони, белозубы,
И так гудит их кровь, что клонятся стволы.

 
МАЛЕНЬКАЯ КОШКА

Мы все любили маленькую кошку,
которая жила в мире чудес:
то, что для нас было миром,
было для нее подушкой и ковриком,
а на подушке и коврике
никто не станет играть со смертью.

Солнечный лучик
интересовал ее не меньше, чем астронома,
но, вопреки всем научным теориям,
она не уступала ему приоритета:
- Сначала луч, потом кошка.
Нет, сначала кошка, потом луч.

Вот почему она била по лучу
капризной лапкой,
чего, конечно, не станет делать ни астроном,
ни я, ни вы.

Если бы маленькая кошка
знала хоть сотую долю того, что знаем мы
(я и вы),
она превратилась бы в страшного тигра,
стерегущего свой помет.

Но она убирала помет с невинной сосредоточенностью,
между тем как глаза ее следили за летящей паутинкой -
и отыскивали у ней хвост.

Не знаю, чем казались ей люди.
Может, деревьями,
может, морем;
хотя она и не видела моря.

Когда я садился есть, шевеля губами,
она видела что-то, чего не видел я:
большие сосцы воздуха.
Поэтому она присоединялась к трапезе.

После еды она умывалась; ритуал обновления.

В пустоте неожиданной смерти
она ощутила все, что ощущаем мы:
неудобство слишком большого тела,
жесткий колючий воздух,
вес и размер предметов.

И их враждебность.

В глазах ее, мучительно слепнущих от света,
громоздились огромные небоскребы -
и она жалобно мяукала:
погасите свет.

Ибо темнота возвращала ей неведенье.

Умирая,
она на мгновение постигла связь
между мраком и светом, теплом и холодом,
жизнью и смертью.

Маленькая мертвая кошка.

Смерть снова отступила от нас (от меня и от вас),
но, отступая, унесла маленькое безжизненное тельце.

- И я обвиняю во всем этажи.

...О этажи -
тяжелые,
серые,
каменные этажи,
раздавившие
кошку...

1964

 
ДУРДОМ

...Тогда мне рваный выдали халат
И записали имя Айзенштадта.
Я сразу стал похож на арестанта.
А впрочем я и был им - арестант.

Окно в решетке, двери на ключе,
Убогость койки и убогий разум...
Свирепость отчужденная врачей,
Свирепость санитарок яроглазых.

Расталкивая шваброй и ведром
Понурых, словно обреченных казни,
Они на нас обрушивали гром
Своей исконной бабьей неприязни.

Обед с нехваткой места за столом...
Но удавалось сбоку примоститься,
А кто и стоя - этаким столбом -
Ладони обжигал горячей миской.

И каждый был и лишний и ничей...
Мы были сыты - с голоду не пухли:
С капустой обмороженною щи
Казались блюдом королевской кухни.

"Налопались?.. Теперь айда во двор..."
Я пёр, как все, зачем-то шагом скорым...
- О, Боже, как ужасен твой простор,
Темничным огороженный забором!..

 
* * *

Когда я вслушиваюсь в вечность,
Я понимаю, что я плут
И, как сверчок в углу запечном,
В своем бесчинствую углу.

Но что мне музыка вселенной,
Ее смятение и жуть?..
Я в глухоте самозабвенной
Одну лишь ноту вывожу...

 
* * *

Айзенштадт - это город австрийский,
И мне думать об этом занятно:
Может быть, продают в нем сосиски,
Может, слушают музыку Гайдна.

Может быть, в этом городе следом
За маэстро прославленным Гайдном
Проживал незаметный мой предок -
И судьбе был за то благодарен.

С отрешенною робкой улыбкой
И доверчивыми глазами
Проходил он неспешно со скрипкой -
И прислушивался к мирозданью.

И играл он в каком-то трактире,
Но, однако, он знал непреложно,
Что и я буду жить в этом мире
И печальную песню продолжу.

 
* * *

Моление о кошках и собаках,
О маленьких изгоях бытия,
Живущих на помойках и в оврагах
И вечно неприкаянных, как я.

Моление об их голодных вздохах...
О, сколько слез я пролил на веку,
А звери молча сетуют на Бога,
Они не плачут, а глядят в тоску.

Они глядят так долго, долго, долго,
Что перед ними, как бы наяву,
Рябит слеза огромная, как Волга,
Слеза Зверей... И в ней они плывут.

Они плывут и обоняют запах
Недоброй тины. Круче водоверть -
И столько боли в этих чутких лапах,
Что хочется потрогать ими смерть.

Потрогать так, как трогают колени,
А может и лизнуть ее тайком
В каком-то безнадежном исступленье
Горячим и шершавым языком...

Слеза зверей, огромная, как Волга,
Утопит смерть. Она утопит рок.
И вот уже ни смерти и ни Бога.
Господь - собака и кошачий Бог.

Кошачий Бог, играющий в величье
И трогающий лапкою судьбу -
Клубочек золотого безразличья
С запутавшейся ниткою в гробу.

И Бог собачий на помойной яме.
Он так убог. Он лыс и колченог.
Но мир прощен страданьем зверя. Amen!
...Все на помойной яме прощено.

1963

 
* * *

Я всего лишь душа, а душе быть положено нищей
И оглядываться, не бредет ли за нею костлявая тень,
И положено ей ночевать на забытом кладбище,
Паутинкою тонкою где-то висеть на кресте...

Я всего лишь душа, а душа это только свобода,
Та свобода, которая бродит с дорожной клюкой и сумой
И грозит небесам императорским жезлом юрода -
Почему оно, небо, как пес, увязалось за мной?..

 
* * *

Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене,
Разыщите меня - колосок на осенней стерне, -
Разыщите меня - и я вам обещаю спасенье:
Будет Богом спасен тот, кто руки протянет ко мне!..

Разыщите меня потому, что я вещее слово,
Потому, что я вечности рвущаяся строка,
И еще потому, что стезя меня мучит Христова,
Разыщите меня - нищеброда, слепца, старика...

Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы
Забредете в шалаш, где прикрыта дерюгою боль
И где спрячу от вас я сияние раны кровавой, -
Я боюсь - я боюсь, что в руках ваших ласковых - соль...

 
* * *

Чем трепетнее старость,
Чем осторожнее приближается она к детскому возрасту,
Тем грубее обрушиваются на нее удары судьбы...
Непредвиденный удар сапогом в зад -
Это не только боль, это еще и стыд,
Ибо старческий зад обладает чувствительностью
Скрипки Страдивария.

 
* * *

Я помню все подробности этой несостоявшейся встречи:
И то, как женщина поправляла у зеркала прическу
(Перед тем, как измять ее на подушке),
И то, как она подтянула чулки
(Перед тем, как снять юбку).

Мы сели с нею в лодку с пробитым дном -
И нас затопила волна...
- Волна - это ты, - сказала она.
- Волна - это ты, - сказал я.

И все же мы оба уцелели
И даже обменялись многозначительными улыбками,
Как два фокусника, обманувшие публику.

К тому же кое-что мы приметили друг у друга -
Так девочка доверчиво показывает мальчику копилку -
И он сует в нее свою монетку.

Иногда девочка помогает ему нащупать прорезь - вот сюда...

"Теперь это наша общая копилка".

 
* * *

Была ты музыкой, колеблемой слегка, -
Так по воде плывет, ныряя в волны, парус, -
И уходил порой твой парус в облака,
В небесной синеве сверкая и купаясь.

Была ты музыкой прибрежных влажных трав,
И вот впервые я заговорил стихами,
Когда, в кустах тебя прекрасною застав,
Боготворил весь мир прерывистым дыханьем...

Вот груди, вот живот, а это вот пупок,
А это вот - моя сладчайшая химера...
Вокруг твоих красот клубилось столько строк,
Что даже жук жужжал гекзаметры Гомера.

 
* * *

Всегда между мною и женщиной возникал кто-то третий,
То ли порнографическая открытка с ее преувеличенной точностью,
То ли пасхальные ангелочки... (Тоже открытка.)

Ритуал совокупления напоминал детскую игру,
Ее нежность и ярость,
Непонятно лишь было, почему в игре принимают участие
Не звонкие детские ладошки,
А нечто иное.

 
* * *

Этот странный любовный недуг,
Когда женщина, вовсе чужая,
Самой близкою кажется вдруг -
И лицо полыхает от жара...

Как же мог я ее упустить,
Как я мог прозевать это чудо?..
Но ведь вся она - миг во плоти
И бог весть появилась откуда...

Я не видел таких никогда,
Словно мне на ладони упала
Замечтавшаяся звезда,
Неземного осколок металла...

Но она не бездушный металл,
А телесная жгучая тайна...
Я ее полстолетья искал,
А другой ее любит случайно.

 
* * *

Я не совсем уверен,
Что тебе нужны были твои пышные плечи,
Грудь, поднимавшаяся от вздохов,
Густая корона волос.

Когда все это изрядно поизносилось и досталось могильщикам,
На кладбище осталась счастливая девочка,
Вот она перескакивает с одного могильного холмика на другой;
В руке ее легкий сачок,
Она ловит бабочек, лето, смерть.

 
* * *

Эта осень придет без него, кто когда-то со мною
Горевал, тосковал, потаенно скитался в глуши
И ее любовался пронзительною желтизною -
Эта осень придет без него - побратима души.

Как мне дорог бродяга, пропахший смиреньем и псиной,
Он сроднился со мною, с ухаба бредя на ухаб,
А ведь наши дела-то попахивали керосином:
Нас повсюду бранили владельцы рожающих баб.

Нас повсюду бранили разгневанные домоседы:
Как могли мы, когда совершался во мраке зачин,
Собирать вкруг себя развеселые всякие беды,
Заниматься не тем, что положено роду мужчин.

Как могли мы на пару с бродягой любить потаскуху, -
Эта вялая дама туманно зовется "мечта",
И она соответствует даже не телу, а духу -
У нее не хватает для плотских утех живота...

...Можно снова шептать что-то на ухо детское кошке,
Можно, духом горя, взгромоздиться на темную ель, -
И тогда загорится свеча или лампа в окошке -
От тебя эта лампа за тридевять светит земель...

Вот такие у нашей мечты и желанья и цели,
Вот такое случилось со мною в родной стороне, -
Я по-прежнему мальчик, грущу у подножия ели,
Я увижу за далью избушку и кошку в окне.

 
* * *

Есть тот, кто ничего не понимает -
Ребенок или зверь - и только он
Вселенную душою обнимает
И только он свободен и умен.

Его не мучит грешное соседство
Двусмысленных поборников ума.
Он бродит по тропе, где только детство,
Где детства золотая кутерьма.

И если есть у зверя ум, так это
Союз природы с детскою душой.
В нем что-то от небрежности поэта.
В нем что-то от повадки нагишом.

И если есть у зверя размышленье -
Оно не обвиненье никому,
А маленькое светопреставленье,
Роенье снов, приснившихся ему...

И потому его минуют боли,
Что он с землей и травами знаком
И лижет хвост - и шествует на воле -
И лижет мир шершавым языком...

 
* * *

А те слова, что мне шептала кошка, -
Они дороже были, чем молва,
И я сложил в заветное лукошко
Пушистые и теплые слова.

Но это были вовсе не котята
И не утята; в каждом из словес
Топорщился чертенок виновато,
Зеленоглазый и когтистый бес.

...Они за мною шествовали робко -
Попутчики дороги без конца -
Собаки, бяки, божии коровки,
А сзади череп догонял отца.

На ножке тоненькой, как одуванчик,
Он догонял умершую судьбу,
И я подумал, что отец мой мальчик,
Свернувшийся калачиком в гробу.

Он спит на ворохе сухого сена,
И Бог, войдя в мальчишеский азарт,
Вращает карусель цветной вселенной
В его остановившихся глазах.

 
* * *

Я удивляюсь - что ни день! -
Я что ни день безмерно удивляюсь -
Я удивительно живуч.

Как говорят, силен бродяга, -
...сильнее голода,
Сильнее мыслей о кончине,
Сильнее умирающего дня. -
Но не сильнее ж я голодной птицы,
Голодная сильнее всех на свете птица
(Клюющая навозное зерно), -
И не сильнее этой птицы лев.
Везучесть ворона покрыта мраком перьев,
Но, очевидно, сей навозный мефистофель
Живучей Мефистофеля из "Фауста" -
Больного, оперного,
с насморком в антракте...

1944

 
ГОГОЛЬ

                            Дм.Мережковскому

Что за страшная ночь: мертвяки да рогатые черти...
Зашвырнут на рога да и в ад прямиком понесут...
Ох, и прав был монах - приучить себя надобно к смерти...
Переполнила скверна земная скудельный сосуд...

Третьи сутки во рту ни зерна, ни росинки; однако
Был великий соблазн, аж колючий по телу озноб...
Предлагал чернослив сатана, искуситель, собака!..
Да еще уверял, что знакомый приходский де поп!..

Я попа-то приходского помню, каков он мужчина,
Убелен сединою, неспешен, хотя и нестар...
А у этого - вон: загорелась от гнева личина,
Изо рта повалил в потолок желтопламенный пар.

А потом обернулся в лохматого пса и залаял!
Я стоял на коленях, крестился резвей и резвей:
- Упаси мя, Господь, от соблазна, раба Николая!..
- Сбереги мою душу, отец мой духовный, Матвей!..

... А когда прохрипели часы окаянные полночь,
Накренился вдруг пол и поплыл на манер корабля,
Завопила вокруг ненасытная адская сволочь,
Стало небо пылать, зашаталась твердыня-земля.

Я стоял, как философ Хома: ни живой и ни мертвый...
Ну как веки поднимет и взором пронзит меня Вий?..
А потом поглядел в потолок: чьи-то руки простерты,
Чьи-то длани сошли, оградили в господней любви...

Третьи сутки пощусь... Третьи сутки во рту ни росинки...
Почему мне под утро пригрезилась старая мать?..
Помолись обо мне, не жалей материнской слезинки...
Сочинял твой сынок, сочинял, да и спятил с ума...

 
* * *

И первый снег его коснулся,
И боль была совсем легка, -
Не закричал он, не проснулся,
Как будто спит он на века,

Как будто, маленький и бренный,
Отрекся он от суеты -
И стал вместилищем вселенной,
Ее безмерной глухоты...

 
* * *

Эти слова шевелились во мне, как листва
Вдруг шевелится от ветра большого дыханья,
И обрастали витийственным шумом слова,
И становились пичугами или стихами.

Эти слова обретали в себе высоту,
И превращалась в певучую быль небылица:
Каждое слово даровано было кусту,
Словно на куст опустилась волшебная птица...

 
* * *

Последний волк на территории цивилизованного государства,
На территории общества,
Где есть сортиры, бардаки, общественные
Учреждения.

Последний волк принюхивается к запаху
Поредевшего леса,
Прячет в лапы усталую голову,
Он спит или мертв.

 
* * *

Я мог бы и тогда сказать вам простодушно:
"Не трогайте меня", когда еще был мал
И улетал в зенит стезей своей воздушной,
Куда меня поток воздушный поднимал.

Я мог бы и тогда сказать вам всем строптиво:
"Не трогайте меня, сумейте обуздать
Всегдашнюю свою дотошную ретивость
И дайте мне свой срок до срока отстрадать..."

Я мог бы и тогда все высказать упреки,
Но со своей тоской томился в немоте:
"О, Боже, - как с тобой вдвоем мы одиноки, -
Не те мы в небесах и на земле не те..."

 
* * *

Так это меня называли вы птицей,
Так это меня называли вы зверем,
И сам я казался себе небылицей,
И каждому слову недоброму верил.

Я верил и в то, что когда-нибудь в сани
Меня запрягут поднебесные духи,
И сердце томиться во мне перестанет,
И станет невзрачнее крылышка мухи.

Но где бы я не был и с кем бы я ни был,
Я где-то в раю обитал со святыми
И видел себя я в сиянье и нимбе, -
Отверженный всеми и всеми гонимый...

- И если рукою Господь меня тронет,
Он тронет рукою далекое эхо:
Я тоже когда-то был Богом на троне, -
Ах, то-то была мировая потеха!..

 
* * *

Какой-то тайный ход нашел он во вселенной,
Какой-то тайный ход, какой-то тайный лаз,
И вот рисует сны в пещере сокровенной,
Поскольку он теперь посмертный богомаз.

И вот рисует сны, где на горе высокой
Стоит высокий храм, а в храме стая птиц
Кружит вокруг чела Иконы Одинокой,
А купол так широк, что нет ему границ.

Во сне, не наяву взлетели в небо птицы,
И каждая из птиц свою избыла плоть,
Как-будто их листал, как светлые страницы,
Какой-то вешний вихрь, а может сам Господь…

 
* * *

А я давно живу в том бесноватом граде,
Где даже у детей в руках тяжелый камень,
Где нищие слепцы не бродят Христа ради,
А ангелов-скопцов дубасят кулаками.

В том городе живут лихие горожане,
Чьи деды и отцы работали на бойнях,
Они поют псалмы и крестятся ножами
И целят в лебедей из пушек дальнобойных.

И женщины живут в том городе беспечно,
Они творят убой, они всегда при деле,
Они в свои дома приводят первых встречных
И душат на своих предательских постелях…

 
РОДОСЛОВНАЯ

Отец мой - Михл Айзенштадт - был всех глупей в местечке.
Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.

Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.
И не спеша он надевал потрепанные брюки.

Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,
Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..

И мой отец не торговал - не путал счета в сдаче...
Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.

- О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..
...Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек.

И незаметно он ногой выделывает танец.
И на него взирает гой, веселый оборванец.

- "Ах, Мишка - "Михеле дер нар" - какой же ты убогий!"
Отец имел особый дар быть избранным у Бога.

Отец имел во всех делах одну примету - совесть.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Вот так она и родилась, моя святая повесть.
Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2016
Яндекс.Метрика