Главная
 
Библиотека поэзии СнегиреваЧетверг, 24.08.2017, 13:42



Приветствую Вас Гость | RSS
Главная
Авторы

 

Константин Фофанов

 

    Поэмы 1885 - 1892

 

КАМЕНОТЕС

                           Японская сказка

В Японии, под небом раскаленным,
Трудился день и ночь в каменоломне
Каменотес; он старился в работе,
А, ни богатств, ни почести, ни славы
Не наживал тяжелыми трудами.

И много раз в безмолвном мраке ночи,
В часы бессонниц он мечтал о счастье
И много раз завидовал богатству,
Когда ему случайного доводилось
Кортеж вельможи знатного увидеть.

Как он хотел возлечь бы горделиво
На затканные золотом носилки,
Под яркий пурпур зонтиков широких!
И тайно он молился небесам…
И небеса услышали молитву:

И раз, уснув простым каменотесом,
Проснулся он властительным царем.

Его рабы душистыми водами
Опрыскали и легким опахалом
С его лица докучных мух согнали
И, возложив на пышные носилки,
По городу смиренно понесли.

Был душный день. Палило зноем солнце,
Деревья никли пыльною листвой;
От каменных строений, как от печки,
Тепло струилось; гладь реки зеркальной
Расплавленным сверкала серебром;

Пыль золотя, слепило очи солнце,
Недвижным блеском в воздухе, разлившись.
Уже семь суток не было дождя;
Уже семь суток солнце так палило!

Напрасно царь из звонкого кувшина
Прохладным зельем смачивал гортань;
Его рабы напрасного помавали
Над головой венчанной веерами
Зеленых пальм, – царя томило солнце
И жгло гортань и ослепляло взор.

Он солнцу стал завидовать и думал:
"Как хорошо бы на небе далеком,
В безбрежном море синего эфира
Бросать лучи и быть непобедимым!
О небеса, зачем я не светило!”
И небеса услышали молитву…

И раз, уснув царем под балдахином.
Резного ложа, поутру вставал он
В мерцании багровом на востоке
Средь сонма звезд, бледнеющих пред ним.
Он солнцем стал, и от его дыханья
Лилось тепло, лучами исходя;

И взор его блистающий и жгучий
Проникнул в рощи сквозь густые кедры,
Затрепетал на зыби океана
И сжег пески безжизненных пустынь.
Он, из зерна пшеницы вывел колос,
Из желудя – величественный дуб,
Душистым соком брызнул в ананасы
И отвердил кокосовый орех.

Но вот однажды воздух, утомившись
Тяжелым зноем, стал сбирать от моря
И от озер, разлившихся широко,
Прохладный пар, и быстро беглый ветер
Сгустил пары в седые облака;

И облака сплотились грозного в тучи,
Диск солнечный скрывая от людей.
И не могло пробить лучами солнце
Воздушную броню тяжелой тучи
И с горькою воскликнуло досадой:

"Бессильно я пред тучею бродячей!
О небеса, зачем я только солнце,-
Не лучше ль быть властительницей-тучей!”
И небеса услышали молитву…

И раз, зашедши алою зарею,
Наутро солнце разлилося в тучу.
Как черное руно овцы гигантской,
Седая туча двигалась по небу
И ткала тени в воздухе сгущенном,
И двигала сердито главы пальм.

И вот она нахмурилась ужасней:
В ее волнистых змеевидных складках
Сверкнул язык мигающей стрелы,-
Так блещет взор из-под ресницы грозной…
И грянул гром, и звучно град запрядал,
Клоня колосья рисовых полей.

Взметнулась пыль по вспыхнувшей пустыне,
Надулися зоба челнов крылатых,
Запенилися воды океана;
И стаей львов серебряных с рычаньем
Они ползли к задумчивой скале,
Которая спокойно возвышалась
У берегов разъяренного моря,
Как бы смеясь над бешенством волны.

И вспыхнула суровее стихия,
Увидя мир скалы непобедимый,
И, как котел, огнями разогретый,
Метнулись волны злые океана
И на скалу с размаху набежали,
Но не могли слизнуть они скалу.

И, в бешенстве раскатываясь громом,
Сказала туча в зависти дрожащей:
"О небеса! зачем я не скала!”
И небеса услышали молитву…
Медлительно умчавшаяся туча
Проснулася гранитною скалою.

И вот скала, в оцепененьи смутном
Вперивши взор на землю и на небо,
Заметила, что у ее подножья
И день и ночь какое-то созданье,
Едва-едва заметное вершине,
Стучит тяжелым молотом, как будто
Добиться слова хочет от гранита.

И чувствует скала, что с каждым годом
Она худеет, что гранит подножья
Болит от ран, что с каждым днем слышнее
И тяжелей удары молотка.
И думает скала в оцепененьи:

"О небеса, зачем я прозябаю!
И, чувствуя у ног своих тяжелых
Ужасного врага, я не могу
Ему ответить местью роковою!
Меня не в силах сокрушить прибой;

Могучих волн не в силах уязвить
Живучие и злые крокодилы,
Лизавшие гранит моей подошвы;
И коршуны, воздушные тираны,
Не в силах грудь мне расклевать, а это
Ничтожное и злое существо
Меня с годами силится разрушить…
О небеса! зачем я не оно!”

И небеса услышали молитву…
Проснулася скала – каменотесом
В убогом шалаше на жестком ложе.
Лучи зари приветно проникали
Сквозь желтую солому ветхой кровли,
И вспомнил всё седой каменотес.

Он вспомнил дни, когда он, недовольный,
Завидовал могуществу и славе.
Как был царем, и тучею, и солнцем,
Как, наконец, дремал скалой недвижной
И как опять он стал каменотесом.

И, вспомнив все, он труд благословил;
И, молот взяв в мозолистые руки,
Промолвил он с задумчивой улыбкой:
"У каждого могущество свое!”

Июль-ноябрь 1885

 

СТАРЫЙ ДУБ

                 Посвящается И.И. Ясинскому

Как причастница нарядна,
Вся в снегу, как в чистой шали,
Дремлет липа молодая
В очарованной печали.

Перед нею дуб, как старец,
Убеленный сединами,
Наклонился и колышет
Оснеженными ветвями.

А вокруг все бездыханно,
Мертвы снежные поляны,
И, в лесу по мерзлым веткам
Бродят зимние туманы.

И, дремля, в волшебной грезе,
Липа дубу шепчет тайно:
"Посмотри, как в чаще леса
Хорошо необычайно!

Посмотри, вдали алеет
Зорь румяных позолота.
Слышишь шорох звонких капель?
Это юный бродит кто-то.

Не весна ли это бродит,
Отряхая иней белый?”
– "Полно вздор болтать, малютка,-
Дуб промолвил престарелый.-

Это запад остывает,
Алым пламенеем истекши…
Этот шорох торопливый
От прыжков неловкой векши.

До весны еще далёко,
Да и много ли в ней толку?
Поучись терпенью, глядя
На выносливую елку!”

И замолк сурово старец
Под своею ризой снежной,
И задумалася липа
О весне в тоске мятежной.

Дни идут, теплее солнце
С каждым днем в лазурь восходит
И проталины по снегу
Тенью легкою обводит.

Липа к дубу снова с речью:
"Что задумался так, старче?
Посмотри, весна приходит,
Воздух стал звучней и ярче.

Слышу я, как надо мною
Разогретый снег сочится,
Как поутру, пробуждаясь,
Лес чернеет, и дымится!”

Но на речь веселой липы
Грустно шепчет дуб унылый:
"Как землею нынче пахнет,
Точного вырытой могилой!”

Дни идут… Апрель румяный
Из ветвей глядит лукаво,
Сыплет светом цветоносным
И налево и направо.

Дуб нахмурился сердито,
Липа юная ликует:
У нее в ветвях сегодня
Тайно горлинка ночует.

И в восторге липа шепчет
Сквозь весеннюю истому:
"Посмотри, как ходят тучи
По эфиру голубому,

Точно лебеди по морю…
Видишь, май идет лесами,
Раздвигая мокрый ельник
Лучезарными перстами.

Как свежо зеленым веткам,
Как тепло пригреты корни,
Мотылек сегодня утром
Перепархивал на дерне.

Я за ним следила долго,
Он весь белый был, как иней.
Наряжается фиалка
Для него в кокошник синий!”

Но печально дуб косматый
Слышит юной липы шелест:
Не влечет его, как прежде,
Мая девственная прелесть!

И нежнее шепчет липа:
"Посмотри, жак ярки почки,
Сколько тайны молчаливой
В ароматах этой ночки…

Как стекло, прозрачно нeбo!
Будит эхо в боре дальнем
Сиротливая кукушка
Кукованием печальным…

От избытка чар и страсти
Я сама запеть готова!”
Но на лепет нежной липы
Дуб нахмурился сурово…

Он дрожащею вершиной
Все глядит к востоку жадно
И, вдыхая душный воздух,
Что-то шепчет безотрадно.

Там, вдали, как темным флером,
Омрачилось небо тучей,
И порой в нем пробегала
Искра молнии летучей.

Зашатался лес косматый -
Испугался тучи черной,-
И поплыл в его вершинах
Ропот гневный и проворный…

В небе звучно и протяжно
Рокотанье пронеслося,
И вдали дрожащей сеткой
Дождь упал, волнуясь косо.

Ближе, ближе влажный рокот!
Шумно рвется в лес прохлада,
И раскапались по листьям,
Барабаня, капли града…

В туче молния сверкнула,
Небо гром потряс сердито,
Точно рухнули там скалы
Из тяжелого гранита.

Пошатнулся дуб маститый,
Наклонился головою
И упал, грозой спаленный,
Перед липой молодою.

Туча медленно промчалась,
И, смотря на жатву бури,
Мирно радуга сияла
На безоблачной лазури.

И, смотря на остов дуба,
Липа сумрачно вздыхала:
Поняла oнa, что старца
Так тревожно волновало!..

4 ноября 1887

 

ВОЛКИ
Рождественский рассказ

Посвящается
А.В. Жиркевичу

В праздник вечером, с женою,
Возвращался поп Степан,
И везли они с собою
Подаянье христиан.

Нынче милостиво небо,
Велика Степана треба:
Из-под полости саней
Видны головы гусей,

Зайцев трубчатые уши,
Перья пестрых петухов
И меж них свиные туши -
Дар богатых мужиков,

Тих и легок бег савраски.
Дремлют сонные поля,
Лес белеет, точно в сказке,
Из сквозного хрусталя.

Полумесяц, в мгле морозной,
Тихо бродит степью звездной
И сквозь мглу мороза льет
Мертвый свет на мертвый лед.

Поп Степан, любуясь высью,
Едет, страх в душе тая;
Завернувшись в шубу лисью,
Тараторит попадья.

"Ну, уж кум Иван скупенек, -
Дал нам зайца одного,
А ведь, молвят, куры денег
Не клевали у него!

Да и тетушка Маруся
Подарила только гуся,
А могла бы, ей-же-ей,
Раздобриться пощедрей!

Скуп и старый Агафоныч,
Не введет скребя в изъян…”
– "Что ты брехаешь за полночь!”-
Гневно басит поп Степан.

Едут дальше. Злее стужа;
В белом инее шлея
На савраске… Возле мужа
Тихо дремлет попадья.

Вдруг савраска захрапела
И попятилась несмело,
И, ушами шевеля,
В страхе смотрит на поля.

Сам отец Степан в испуге
Озирается кругом…
"Волки!” – шепчет он супруге,
Осеняяся крестом.

В самом деле, на опушке
Низкорослого леска
Пять волков сидят, друг дружке
Грея тощие бока.

Гневно ляскают зубами
И пушистыми хвостами,
В ожидании гостей,
Разметают снег полей.

Их глаза горят, как свечи,
В очарованной глуши.
До села еще далече,
На дороге – ни души!

И, внезапной встречи труся,
Умоляет попадья:
"Степа, Степа, брось им гуся,
А уж зайца брошу я!”

– "Ах ты господи Исусе,
Не спасут от смерти гуси,
Если праведный господь
Позабудет нашу плоть!”-

Говорит Степан, вздыхая.
Всё ж берет он двух гусей,
И летят они, мелькая,
На холодный снег полей.

Угостившись данью жалкой,
Волки дружною рысцой
Вновь бегут дорогой яркой
За поповскою четой.

Пять теней на снеге белом,
Войском, хищным и несмелым,
Подвигаясь мирно вряд,
Души путников мрачат.

Кнут поповский по савраске
Ходит, в воздухе свистит,
Но она и без острастки
Торопливо к дому мчит.

Поп Степан вопит в тревоге:
"Это бог нас за грехи!”
И летят волкам под ноги
Зайцы, куры, петухи…

Волки жадно дань сбирают,
Жадно кости разгрызают,
Три отстали и жуют.
Только два не отстают,

Забегают так и эдак…
И, спасаясь от зверей,
Поп бросает напоследок
Туши мерзлые свиней.

Легче путники вздыхают,
И ровней савраски бег.
Огоньки вдали мигают,
Теплый близится ночлег.

Далеко отстали волки…
Кабака мелькают елки,
И гармоника порой
Плачет в улице глухой.

Быстро мчит савраска к дому
И дрожит от сладких грез:
Там найдет она солому
И живительный овес.

А в санях ведутся толки
Между грустною четой:
"Эх, уж, волки, эти волки!”
Муж качает головой.

А супруга чуть не плачет:
"Что ж такое это значит?
Ведь была у нас гора
В санках всякого добра!

Привезли ж – одни рогожи,
Что же делать нам теперь?”
– "Что ж, за нас, на праздник божий,
Разговелся нынче зверь!..”

15 декабря 1887

 
 
 
ДУМА В ЦАРСКОМ СЕЛЕ

С природою искусство сочетав,
Прекрасны вы, задумчивые парки:
Мне мил ковер густых, хранимых трав
И зыбкие аллей прохладных арки,
Где слаще мир мечтательных забав,
Где тень мягка и где лучи не ярки,

Где веет всё давно забытым сном
И шепчутся деревья о былом.

Сад, как вино, – чем старше, тем милей,
Тем больше в нем игры и аромата.
Особенно он дорог для очей,
Когда искусство несколько помято
Завистливым соперником людей -
Природою, которая богата

Неряшеством и чудесной красотой,
И гордостью, доступной ей одной!

Таких садов близ царственной Невы
Довольно есть. Сады увеселений -
Кумирни мелкой прессы и молвы -
Затмили их… Так фокусника гений
Свет разума и мудрость головы
Тмит мудростью лукавою движений.

Но славу тех резвящихся садов
Переживут сады больших дворцов.

Меланхоличен Царскосельский сад,
И тем милей мечтателям угрюмым.
Он вас чарует прелестью баллад,
Приветствует спокойно-важным шумом,
В нем вечером люблю встречать закат,
Предавшися своим певучим думам.
Войдемте же в него мы. Много в нем
И выходов и входов есть кругом.

Ведущие в ласкающую даль,
Как хороши тенистые аллеи!

Там, что ни шаг, то будят в вас печаль
Угасших лет невинные затеи.
То пруд блеснет, прозрачный как хрусталь,
То статуя Амура иль Психеи
На вас глядит, кокетливо грустя,-
Столетнее бездушное дитя!
А там, в тени благоуханных лип,
Стена и вал искусственной руины,

Где бледный мох и толстогубый гриб
Уже взросли для полноты картины.

Мы нечто там еще встречать могли б,
Когда бы страж таинственной долины,
Ютящийся в развалине с семьей,
Не наблюдал за скромной чистотой.
А дальше ряд душистых цветников,
Подстриженных акаций изгородки,
И мостики над зеркалом прудов,
А на прудах – и лебеди, и лодки,

И в сумраке задумчивых кустов
Печальный лик склонившейся красотки.

Она грустит над звонкою струей,
Разбив кувшин, кувшин заветный свой.
Она грустит безмолвно много лет.
Из черепка звенит родник смиренный,
И скорбь ее воспел давно поэт,
И скрылся он, наш гений вдохновенный,
Другим певцам оставив бренный свет.
А из кувшина струйка влаги пенной

По-прежнему бежит не торопясь,
Храня с былым таинственную связь.

О, время, время! Вечность родила
Тебя из мглы бесчувственного лона.
Ты вдаль летишь, как легкая стрела,
И все разишь: чужда тебе препона!
Давно ли здесь кипела и цвела
Иная жизнь? У женственного трона

Писатели, министры и князья
Теснилися, как важная семья.

То был рассвет и вкуса, и ума.
От Запада текло к нам просвещение,
Императрица, мудрая сама,
Устав от дел, искала вдохновенья:
И роскошь мод, как сладкая чума,
Объяла всех восторгом увлеченья,

И жизнь текла, как шумный карнавал,
И при дворе блистал за балом бал.

И снится мне, что ожил старый сад,
Помолодели статуи в нем даже.
У входов стройно вытянулись в ряд
Затейливых фасонов экипажи;
В аллеях томных вкрадчиво шумят…
Мелькают фижмы, локоны, плюмажи,

И каламбур французский заключен
В медлительный и вежливый поклон.

Огни сверкают факелов ночных,
Дрожащий свет скользит в кустарник тощий,
Меж гордых жен в нарядах дорогих,
Украсивших искусственные рощи,
Подобного рою бабочек цветных,-
Одна скромней, приветней всех и проще,

И белое, высокое чело
Ее, как день безоблачный, светло.

Года прошли… Погибли все давно
Под легкою секирою Сатурна.
Всем поровну забвение дано,
Но не у всех промчалася жизнь бурно,
Не каждым все земное свершено,
Не каждого оплакивалась урна,
И люди вновь родились, чтоб опять
Злословить, петь, влюбляться и страдать.

Да, жизнь – вечна, хоть бродит смерть кругом!
Не знает мир, состарившись, утраты…

На рубище природы роковом
Мы – новые, непрочные заплаты.
В нас даже пятница, старые притом:
Из лоскутков отброшенных мы взяты.
Ах, экономна мудрость бытия:
Всё новое в ней шьется из старья!
И снится сон другой душе моей:

Mнe чудится – во мгле аллей старинных,
На радостном рассвете юных дней
Один, весной, при кликах лебединых,
Мечтатель бродит… Блеск его очей
Из-под бровей, густых и соболиных,
Загар лица, курчавый пух ланит…
Всё в нем луше так много говорит!

Рассеянно к скамье подходит он,
С улыбкою он книгу раскрывает,
Задумчивостью краткой омрачен,
Недолго он внимательно читает…
Из рук упал раскрытый Цицерон…
Поэт поник, и что-то напевает.

И вот, смеясь, набросил на листе
Послушный станс невинной красоте.

Святая тень великого певца!
Простишь ли мне обманчивые грезы?
Уж ты погиб, до горького конца
Сокрыв в груди отчаянье и слезы.
Но – вечен луч нетленного венца
Во тьме глухой житейских дум и прозы,

И славные могилы на земле,
Как звезды в небе, светят нам во мгле.

Счастливые! Их сон невозмутим!
Они ушли от суетного мира,
И слава их, как мимолетный дым,
Еще пьянит гостей земного пира.
И зависть зло вослед смеемся им,
И льстивый гимн бренчит небрежно лира.

Но клевета и лесть, как жизнь сама,
Не тронут им ни сердца, ни ума!

А сколько лиц без славы в глубь могил
Ушло с тех пор, как этот парк унылый
Гостеприимно сень свою раскрыл!
Здесь мальчиком когда-то брат мой милый
Гулял со мной… Расцвел – и опочил!
Он, нежный друг, согретый юной силой,

Желавший жить для дружбы и добра,
Он смертью взят от кисти и пера…

Прости, прощай, товарищ детских лет!
Под бурями мучительного рока
Слабею я, в глазах темнеет свет:
Я чувствую, что срок мой недалеко!
Когда в душе предсмертный вспыхнет бред,
Увидит ли тебя больное око?

Придешь ли ты, чтоб в мир теней вести
Усталого на жизненном пути?!

1889
Царское Село

 

РЕВНИВЫЙ МУЖ
                       

Народная былина

Не заря с зарей сходилася,
Синим морем заглядясь;
На красавице боярышнике
Молодой женился князь.

Да недолго с нею нажился,
В очи ясные глядел;
Променял он ложе брачное
На колчаны вражьих стрел.

Подступила к стогнам киевским
Печенежская орда,
И поехал князь на ворога
Тратить силы и года.

Бьется долго ли, коротко ли,
Возвращается домой.
Растерял дружину верную,
В мыле конь его лихой.

Повстречалися две странницы,
Молвят: "Здравствуй, славный князь!
Ты к княгине-бесприданнице
Поезжай не торопясь.

Там не много встретишь радости,
Мы из терема сейчас.
В честь твоей ли, княже, младости
Меды пили там не раз?

Ты оставил много золота,
Mного всякого добра…
Да в недобрый час случилося
Ехать князю со двора!

Из подвалов клады ценные,
Из конюшен кони все
Утекли куда – неведомо,
Словно грезы по росе.

Свет-княгиня платья красные
Износила без тебя,
Жарче солнца разгоралася,
Друга нового любя!”

Князь нахмурил брови черные,
Шлем надвинул на глаза.
То не волны расшумелися -
В сердце вспыхнула гроза.

Он быстрее ветра буйного
В терем княжеский идет
И затворы самодельные
Размыкает у ворот.

Спят покои сном таинственным,
Только грустная луна
Смотрит в окна, как преступница
Уличенная, бледна.

Входит князь во дверь дубовую,
По царьградскому ковру -
В спальню, к пологу желанному,
К заповедному одру.

Крепко спит княгиня юная,
В грезах дышит горячо.
Точно змеи, косы черные
Упадают на плечо.

Славный князь глядит, нахмурился,
В сердце холод и тоска,
И взялась за меч воинственный
Задрожавшая рука.

Он глядит и думу думает,
Злобу темную тая:
"Ты ждала ль меня, изменница,
Подколодная змея?

Наложу печать я мертвую
На горячие уста,
Побледнеешь ты, румяная,
Как венчальная фата”.

И на шею лебединую
Тяжко рухнул княжий меч.
И, не белая жемчужина -
Голова упала с плеч!

А красавица княгинюшка
Честь, как схимница, блюла,
Всё ждала супруга милого,
Всё до нитки сберегла.

В кладовых лежит нетронутым
Все хозяйское добро:
В бочках пиво, меды крепкие,
Жемчуга и серебро.

Красны платья не изношены,
Утварь звонкая цела,
И шелками скатерть вышита
Для дубового стола.

Спят покои сном таинственным,
Только тихая луна
Светит в окна, как покойница
Неподвижная, бледна.

Грустно князю одинокому,
Ретивое жжет укор.
Он коня седлает быстрого,
Выезжает на простор.

Выезжает в поле чистое,
Пышет жизнью вольный конь.
А у князя взор туманится,
Душу высушил огонь.

То не призраки холодные,
Не туманы от земли -
Две наветчицы, две странницы
Показалися вдали.

"Стойте, лютые разлучницы!
Здесь устанете вы навек!”-
Молвил князь и вещим странницам
Гневно головы отсек!

Март 1892

Block title

Поиск

Произведения

Статьи


Snegirev Corp © 2017
Яндекс.Метрика